Зрители захлопали, на этот раз уже тише. Теперь уже все, кто сомневался, поняли, что насмешки не были частью программы или каким-то странным проявлением подросткового мазохизма. Я похлопала Гэбриела по плечу – тот широко улыбнулся мне и убежал со сцены. Когда он вернулся на место, младший брат с восторгом схватил его за локоть. Теперь они еще несколько недель будут снова и снова вспоминать это шоу.
– Это все на сегодня. – Я стерла кровь с запястья. – Я выступаю здесь каждый понедельник, среду и пятницу и раз в несколько недель добавляю новые фокусы, так что буду рада видеть всех вас снова. Спасибо!
Я низко поклонилась, чтобы кровь как следует прилила к голове и этим можно было объяснить мое покрасневшее лицо. Гости вежливо похлопали, а потом заторопились к выходу из зала, будто боялись заразиться от меня неудачливостью.
Я покосилась на задний ряд. Пусто. Они всегда уходили до последних аплодисментов, позволяя мне напоследок насладиться овациями без их подколок. Таким образом у меня оставалась надежда, благодаря которой я возвращалась на сцену через пару дней. Перевела взгляд на первый ряд. Мама хмурилась. Сэр сидел с каменным лицом. Занавес закрылся. Я задрожала и зажмурилась.
«Больнее, чем сейчас, уже точно не будет». Сэр постоянно говорил так, когда нам случалось удариться обо что-нибудь мизинчиком на ноге или прокусить губу. Свежая боль всегда самая худшая, но с каждой секундой она ослабевает. Мы мысленно повторяли себе сокращенную версию – «больнее не будет, больнее не будет» – и ждали, что боль вот-вот утихнет. Он был прав. Она проходила.
Я расправила плечи, спустилась со сцены и вышла в зал. Остальные сиденья уже опустели, но мои родители продолжали сидеть на месте.
– Спасибо, что пришли, – выдавила я.
Мама коротко похлопала меня по плечу, как будто боялась слишком открыто меня утешать:
– Ты отлично выступила. Господь направлял твою руку.
Сэр бросил на нее озадаченный взгляд и указал большим пальцем на сцену:
– Только не надо валить то, что там произошло, на какие-то высшие силы. – Он повернулся ко мне. – Значит, вот так твои представления обычно проходят?
Я слишком устала, чтобы прикидываться дурочкой:
– Ты про выкрики с заднего ряда? Это просто школьники из драмкружка. Они злятся, потому что все пришли на мое шоу вместо их премьеры. Они хотят, чтобы я перестала выступать, но я продолжаю, вот они и донимают меня.
Когда я пришла к директору с предложением показывать в школе «Земные чудеса», он согласился предоставить спортзал и назвал три даты на выбор для премьеры. Я, наверное, не стала бы выбирать ту же декабрьскую пятницу, на которую у драмкружка был назначен первый показ мюзикла «Пока, пташка», если бы в тот день их руководительница мисс Кравиц не назвала меня тупой на уроке физики при всех одноклассниках. Она уже не впервые принижала меня на занятиях, так что я не постеснялась занять ее священную премьерную пятницу. Откуда же я знала, что весь город и все ученики нашей школы предпочтут посмотреть на мои фокусы, а не на бездарную игру драмкружка? Обычно на их мюзиклах зал был забит до отказа, поэтому одноклассники возомнили себя великими актерами. Увидев, как мало народу пришло на этот раз, они вынуждены были взглянуть правде в глаза. И даже количество и энтузиазм субботних и воскресных зрителей – по выходным я не выступала – не смогли перекрыть их разочарование от премьеры. Их самолюбие было задето, и они жаждали крови.
Я надеялась, что после зимних каникул получится начать с чистого листа. Новый семестр, новая пьеса. В тот самый день, когда в драмкружке проходили прослушивания к свежей постановке «С собой не унесешь», директор вызвал меня к себе в кабинет. Он сказал, мол, мое шоу снискало такую популярность, что он хочет перенести его из спортзала в театральный зал. Мне предложили три раза в неделю выходить на настоящую сцену с занавесом и прожекторами вместо подмостков из скамеек. Я ушам своим не поверила. Задумалась ли я о том, что подобные перестановки заставят драмкружок менять расписание и переносить некоторые репетиции в другие помещения? В тот момент не задумалась, нет. Я пожала директору руку и осыпала его благодарностями. Я осознала, что натворила, только тогда, когда одноклассники заявились на мое следующее представление. Издевательства продолжились, но я не желала бежать обратно в спортзал, поджав хвост. Кто знает, когда мне еще выпадет шанс выступать на сцене? Если бы одноклассники вместо того, чтобы задирать меня, направили хоть часть этой энергии в мирное русло и научились хорошо играть, может, на их дурацкие спектакли тоже кто-нибудь ходил бы.
Сэр скрипнул зубами:
– Поехали домой.
Все пятнадцать минут до дома мы ехали молча. Я бы предпочла, чтобы отец уже заговорил и назвал наказание. Неведение было хуже всего. Наказанием он это не называл. Подобные задания подавались как «возможность заработать очки» – якобы все делалось ради моего благополучия, во имя самосовершенствования.
