Интересно, бывает ли столько недосказанности между другими сестрами? В детстве мы никогда не извинялись друг перед другом за обиды. Порой мы случайно причиняли друг другу боль, но чаще всего это было намеренно. Мне все еще стыдно за то, что я не разрешала Кит играть со мной и моими друзьями, кричала, чтобы она отстала от нас. Однажды я предложила сделать ей макияж. Сестра запрыгала от радости, но я специально накрасила ее как можно хуже, чтобы она стала похожа на клоуна. Кит с восторгом схватила протянутое ей зеркало – она была еще слишком маленькой, чтобы предвидеть мое предательство. Ей просто хотелось провести со мной хоть часок. В другой раз я заперлась от нее в доме, когда мы остались вдвоем. Я рассчитывала, что устрою невинный розыгрыш, но потом забыла про нее. Через тридцать минут я обнаружила, что она сидит на крыльце, сжавшись в комочек, и плачет.
Столько всего было, о чем мы никогда не говорили. Например, о парне из старшей школы, с которым я начала встречаться, несмотря на то что он ей нравился. Или о том вечере, когда я узнала, что Кит рассказывает своим друзьям всякие гадости обо мне. О сексе мы тоже не говорим. Может, у других сестер все иначе? Мы не говорим о маминой смерти. Мы не говорим об отце. Кит никогда не пыталась понять мою боль, а я, наверное, тоже не задумывалась о ее страданиях. Когда знаешь кого-то всю жизнь, легко поверить, что ты понимаешь, как этот человек мыслит. Чаще всего я заранее угадываю не только то, что она скажет, но и каким тоном и с какими жестами. Где-то в глубине души я всегда буду видеть в ней вредную мелюзгу, которую нужно приструнить, а она будет видеть во мне помыкающую ею зануду. Может, ее тоже до сих пор терзают причиненные мне большие и мелкие обиды? Утешаю себя тем, что почти не помню ее проступков, только свои собственные. Остается надеяться, что и она тоже не помнит моих. Почему мы не могли просто попросить прощения? Потому что обычного «прости» в моем случае никак не хватит. Если бы я знала, какие слова помогут хоть как-то загладить мою вину, я бы давно уже их сказала.
Снег продолжает сыпаться так густо, будто на небе прорвало дамбу. Он собирается горкой на голове, вцепляется в плечи, грозя похоронить меня заживо, как бы быстро я ни шагала. Угольные облака расступаются, открывая взгляду безразличный лик луны. Проверяю часы и решаю, что пора сделать перерыв на ужин. Большой дом высится впереди: притихший, словно безмолвный наблюдатель. Прибавляю шаг, направляясь к его темной пустоте.
Через десять минут дохожу до огорода. Крошечные фонарики подсвечивают дорожки, отбрасывая на сугробы призрачные тени. Грядки пустуют. Пытаюсь представить «Уайзвуд» в летний сезон. Может, когда все расцветает, здешние виды не так сильно напоминают творения Тима Бертона.
Промерзшая до костей, открываю дверь в столовую. Меня окатывает волной тепла. Безуспешно пытаюсь пригладить взлохмаченные волосы, а потом решаю: наверное, не так уж плохо, что здесь нет зеркал.
В столовой стоят шесть длинных деревянных столов. В дальнем конце зала – прилавки с едой. За ними виднеется промышленная кухня. В столовой царит шумная суета, за всеми столами кто-то сидит, хотя и не все места заняты. Навскидку здесь наберется человек двадцать. Большинство знакомы друг с другом. Они переговариваются и смеются, возвращаясь от прилавка с подносами, полными горячей еды. В воздухе висят ароматы тмина, орегано и базилика. У меня урчит в животе.
Ищу взглядом Кит. С каждым незнакомым лицом у меня внутри все обрывается. Гости наблюдают за мной, когда я прохожу мимо. Спешу к прилавку, хватаю тарелку и встаю в очередь, в которой уже ждут четверо гостей. В двух емкостях с подогревом обнаруживаются пенне и томатный соус. В третьей лежат булочки. Вздрагиваю, заметив работницу столовой.
Она тоже лысая. Свет флуоресцентных ламп отражается от ее блестящей макушки. Какова вероятность, что все здешние сотрудники обрили головы, чтобы поддержать больного раком родственника? Когда подходит моя очередь, внутри все переворачивается.
– У вас чудесные волосы, – говорит она. – Как вы добились такого блеска?
Меня сбивает с толку обыденность этого вопроса.
– Делаю маски. Звучит дико, но раз в неделю я взбиваю яйцо, распределяю по волосам расческой, а через пятнадцать минут смываю. Намного дешевле, чем салонный уход.
– Боже, такая красота. – Она поглаживает свою гладкую макушку. – Вы, наверное, новенькая. Добро пожаловать в «Уайзвуд». Я Дебби. Я здесь все готовлю.
На вид Дебби лет за пятьдесят. У нее золотисто-коричневые глаза с опущенными уголками. Такое ощущение, что их тянет вниз вся жесть, которую Дебби успела повидать за свою жизнь.
– Натали. – Тянусь за рукопожатием, но женщина продолжает держать руки по швам. Я неловким жестом указываю на еду. – Соус очень вкусно пахнет.
Дебби отвечает, не глядя мне в глаза, словно обращается к красной жидкости в кастрюле:
– Ой, да что вы. Я ужасно готовлю. Хоть и очень стараюсь исправиться.
– Уверена, все просто чудесно. – Протягиваю ей тарелку. – Вы ведь работаете с Кит, верно?
Она напрягается:
