Полежав ещё какое-то время, я понимаю, что пора уходить. Сажусь вертикально. Нахожу равновесие. Встаю. Меня ведёт. Так… лифчик… справилась. Опять ведёт, и я опускаюсь на одно колено. Надеваю остальное. Наконец, обуваю один кроссовок, а на втором… начинаю неожиданно плакать. Слёзы текут по щекам щедрыми ручьями, словно я ухожу навсегда. Так больно уходить как будто навсегда!
К возвращению Олега я не только справляюсь со вторым кроссовком, но и успеваю тщательно вытереть слёзы.
– Я готов, – говорит он, появившись в дверях. На нём – чёрное, короткое полупальто.
– А я – нет! – восклицаю я и нервно хихикаю.
Он тоже смеётся.
– Моя куртка… Висит там, – неопределённо я махаю рукой в направлении ресепшина, где все оставляют верхнюю одежду перед массажем. – Могу я Вас просить? Белая…
– Конечно, – Олег с готовностью убегает, потом возвращается и спрашивает: – Там две белых. Какая из них твоя? С капюшоном или без?
– А какая получше-то? – неловко пытаюсь шутить я, хихикаю над своей же шуткой и, наконец, сознаюсь: – Белая, без капюшона.
Олег приносит мою куртку, я извлекаю из рукава шейный платок и продолжаю шутить:
– Ух ты! В этой даже платочек есть!
Он смеётся, я тоже. Помогает одеться.
Выходим в коридор. Олег поворачивается в сторону стойки админа и громко говорит:
– Спасибо большое за всё!
Оборачиваюсь. За стойкой стоит девочка-админ и, заметив меня, понуро опускает взгляд. Да что такое-то?
На улице хватаюсь за Олега:
– Можно? – и висну на его руке.
Он высокий, выше меня на полторы головы. Идёт осторожно. Я пытаюсь сделать вдох, еле продыхиваюсь. Меня сильно знобит, стучу зубами. Зеваю. Хихикаю. Полный дурдом.
Он говорит, что любовь – это процесс, а не человеческие чувства. Что можно любить безболезненно, и что именно такая любовь истинна.
– Я расскажу тебе в следующий раз, что это значит, – говорит Олег, и меня радует обе перспективы: узнать про страшную тайну безболезненной любви и что он сказал «следующий раз». Значит, мы ещё увидимся.
Постукивая зубами от озноба, продолжаю шутить:
– Надо было брать куртку с капюшоном…
Дорога быстро заканчивается, приближаемся к моему подъезду. Добываю из кармана ключи.
– Интересно, подойдут ли к этой двери? – шучу опять.
Прикладываю «таблетку» к подъездному замку, он пиликает «open», и тут Олег говорит:
– Я не буду заходить.
И всё. Огромным занавесом меня накрывает тьма. Я вцепляюсь в рукава его пальто, в отчаянии, обеими руками, прижимая к себе так сильно, что чувствую все эти жёсткие пуговицы. Меня не оторвать. Нет. Я упираюсь пяткой в дверь подъезда, продолжая обнимать его, будто отправляю на войну, как в последний раз. Олег тоже обнимает меня в ответ, но гораздо слабее. Затем он целует меня в щёку, слегка уколов щетиной. И отпускает. Титаническим усилием воли заставляю себя отцепиться.
Уронив голову, ныряю в подъезд и иду, не оборачиваясь ко второй двери будто приговорённая к смерти.
– До звоночка! – слышу сзади голос Олега.
Оборачиваюсь, впившись виском во вторую дверь и глядя загнанным волчонком. Он держит дверь и смотрит мне вслед.
– Да, – глухо отвечаю и иду внутрь, едва сохраняя равновесие.
Рыдания раздирают меня изнутри вместе с отчаянием.
«Это не любовь», – звучит в голове.
* * *
– Алло! – голос Ирки звучит в телефоне. Она любит звонить мне по вечерам, чтобы потрындеть о пациентах. Так мы частично обмениваемся обратной связью и опытом.
Я лежу на полу, на спине, пьяная после массажа и с ушами, полными слёз, которые натекли туда после очередного приступа саможалости. Рассказываю про сегодняшнего стаффа и его сопровождение.
– Ха! – громко восклицает Ира. – Они сначала к нам приехали, с утра пораньше! Мы их выгнали из клиники! Полный неадекват…
– Можешь не объяснять почему, – предупреждаю я её словоохотливость.
* * *
Кошка после пиометры взбодрилась уже на второй день и теперь активно рвёт всех при попытке уколоть ей антибиотик. Если пациента невозможно уколоть – значит, он практически здоров!
Загадочным клещом, наскобленным с уха котёнка, оказался свободноживущий товарищ из семейства Bdellidae, обитающий в лесной подстилке, почве, лиственном перегное, под камнями, на траве, кустарниках и деревьях. Удивительно, но это хищник, который питается мелкими, не побоюсь этого слова, членистоногими. Вероятно, они попали на котят с травы на сеновале, где кошка окотилась.
Выклянчила, чтобы мне оставили только четыре смены, вместо пяти. Основными аргументами были шейный воротник, надетый на шею, и страдальческий взгляд. Старею.
Так и веду приём, в воротнике. Сплошь идут дерматологические пациенты, и надо не только много говорить, но и – о, ужас! – думать.
