После кучи испорченных шприцов, разбитых склянок и порезанных рук – причём это были даже не её руки – даже спорить никто не стал. Столько вопросов задаст, бывало, чтобы антибиотик развести, что семь потов сойдёт, объясняя. И, в итоге, возьмёт самый огромный шприц с не менее огромной иглой, наберёт в него плюс-минус-примерную дозу и, радостная, спросит:
– Так, да?
Ещё и уронит пару раз на пол для пущей стерильности!
Объяснишь терпеливо ещё раз, разведёшь, наберёшь сама, – так она в следующий раз опять всё сделает по-своему. Уникальный, совершенно не обучаемый человек!
Аля – другое дело. Она намерена быть в ветеринарии, потому её все и натаскивают, и погоняют. Но орать-то зачем…
Выдохшись и проникнувшись чувством стойкого отвращения к себе, возвращаюсь к мужчине с пуделем. Вид у мужчины крайне смущённый.
– Извините, – говорю глухим голосом. Включаюсь снова в диагноз собаки. – Давайте взвесимся.
Сажаю пуделя на капельницу. К счастью, его хозяин сидит рядом и держит собаку. Компенсирую свою вспышку тем, что приношу в кувшине тёплую воду и опускаю туда часть трубки от капельницы. Тёплая переносится легче. Это мои извинения за нецензурные вопли.
Как сказала Ирка: «В каком бы состоянии ты не была, а всё равно пытаешься все сделать на „отлично“. В этом и проблема». Долбаный перфекционизм.
Вот у Али звонит рабочий телефон. Она добывает папку с анализами вчерашних пациентов, какое-то время копается там и затем поднимает на меня свои заплаканные глаза:
– Анализы… прокомментируешь?..
На моём лице написано: «Не подходи ко мне сейчас с анализами! А лучше вообще не подходи ко мне», и она смиренно отвечает в трубку:
– Анализы готовы, но все врачи сейчас заняты. Перезвоните позже, хорошо?
Чувствую себя глубоко виноватой, но извиняться буду тоже позже. Я обязательно это сделаю, но не сейчас, не сейчас.
– Кто там ещё? – вместо этого спрашиваю её.
– Собака, которой вчера зашивали рану, на осмотр. И кошка на усыпление.
Да что ж такое! Закрываю глаза. Аля поспешно отвечает:
– Там ХПН, креатинин зашкаливает. Вот их анализ, – словно фокусник, она добывает из кармана листок с назначениями и бланк анализа. Там всё, действительно, очень грустно, и грустно уже давно.
– Зови кошку.
– Собака по очереди, – отвечает Аля растерянно.
Ну, давайте ещё подерёмся! Как бы мне ускорить приёмы-то?..
– Можно мы с вами в УЗИ переедем? – обращаюсь к мужчине с пуделем. Он согласно кивает. Провожаю его вместе с собакой в уютный уголок кабинета УЗИ, транспортируя стойку с капельницей и этим освобождая второй стол для осмотра. Протираю его.
– Зови обоих, короче, – говорю Але.
Так она и делает.
Кошку на усыпление я приглашаю на центральный стол, потому что там удобнее подобраться к вене. Женщина ставит переноску, достаёт оттуда неподвижную кошку и тихо плачет. Ей уже всё неоднократно объяснили, и от меня требуется только процедура. Кошка лежит на боку – худая, со впалыми глазами и блёклой шерстью. Изо рта сильно пахнет мочевиной. Под хвостом – следы от кровавого поноса.
– Наберу, – смиренно говорит Аля, забирая у меня коробку с ампулами. И добавляет: – Лабрадор привязан, всё примотано пластырем.
Картина зафиксированной до полной неподвижности собаки живо предстаёт перед глазами.
Мужчины в это время заводят среднеазиата. Собака большая, весит, пожалуй, больше, чем я, – ну да, в назначении вес указан.
– Рану осмотреть? – спрашиваю их.
– Да, – отвечает хмуро один из мужчин.
– Кладите на пол, – говорю им. Там делов-то на две минуты.
– А что, на столе не посмотреть? – начинает возмущаться один из мужиков, поглядывая на кошку. Своим поведением он демонстрирует свой приоритетный, важный статус и, кажется, хочет особого приёма. Ща, только красную дорожку раскатаю! Я теперь раскланиваться должна и шляпой махать, что ли? Могу только свой шейный воротник к потолку подкинуть, и то невысоко. Устроит?
– Хорошо, – соглашаюсь я и показываю на тот стол, что находится рядом с ними. Так даже лучше. – Кладите собаку на стол.
– Мы стояли по очереди раньше, – и он указывает туда, где лежит умирающая кошка. – Поэтому Вы должны и осмотреть его раньше. На том столе.
Должна. Вот именно на том столе. И они не хотят вникать в положение женщины, которая плачет от горя. Они-то важнее.
«Тихо, Оля, тихо. На хуй никого не посылаем. Спокойно», – звучит в голове.
И внутри просыпается тихая, глухая ярость.
– Простите, – говорю я голосом, не предвещающим ничего хорошего, – а чем вам не нравится этот стол? – и для пущего эффекта я повторно опрыскиваю его антисептиком и протираю бумажными полотенцами. Получается крайне зловеще. Аля вжимает голову в плечи. Переносить умирающую кошку со стола на стол я не собираюсь. Медленно подбирая слова, произношу: – Этот стол абсолютно идентичен.
– Его надо отодвигать от стены, – аргументирует мужчина.
О, спасибо. Теперь я знаю, куда девать свою ярость. Сохраняя хладнокровие, хватаю стол двумя руками и с грохотом, от которого вся клиника ходит ходуном, а собака забивается, в истерике, в угол, отодвигаю стол достаточно далеко от стены.
