Женщина поглядывает на любопытного котёнка уже с интересом, так что я делаю паузу. Больше от нас ничего не зависит. Эмма насыпает в миску корм, и котёнок с аппетитом ест. Это зрелище настолько жизнеутверждающее, что женщина сдаётся:
– Ну, давайте попробуем. Синдром котёнка… – и добавляет: – Я сейчас за ними понаблюдаю, и если они не подружатся, то вечером его вам верну.
– Конечно! – мы с Эммой обе киваем головами. – Не вопрос! Не проблема! – Сами же, конечно, надеемся, что Мурзик только что нашёл себе семью и верного друга для игр.
Котёнок помещается в рабочую переноску, отдаётся женщине, и она уходит.
Syndrome, блин, kitten… как там его…
…Дальше на приём приносят кошку с гламурной раной на груди.
– Кот пристал, – объясняет её хозяин, пожилой мужчина. – Поддел когтём и… вот…
Кожа разорвана, края разошлись в стороны и прямо на груди образовалось изображение сердца, правда, в виде розовой рыхлой подкожной клетчатки и кверху ногами. Настоящая, весенняя Валентинка, как скорый предвестник окончания долгой зимы. Спасибо, хоть не проникающая.
Гламурная рана у кошки.
Бреем шерсть вокруг, зашиваем под наркозом, надеваем воротник. Колю антибиотик.
П-образный шов с «валиками» и дренаж.
…Затем заводчица приносит щенка, которого при родах зажала сука, прямо в районе горла. Ему несколько дней от роду. Промежность собаке разрезали вместе со щенком, отрезав ему ухо и полоснув по голове. Гнойная инфекция на месте раны преобразовалась в агрессивный абсцесс, не склонный к созреванию.
Щенок вялый, на лицо интоксикация. Понятно, что иммунитета нет никакого и бороться с инфекцией просто нечем, кроме материнских антител, поступающих с молоком собаки-матери, – этого, как очевидно, недостаточно.
Абсцесс даже не приходится вскрывать – корочка, которая образовалась на месте разреза, легко отпадает, и из полости выливается жидкий гной, не предвещающий ничего хорошего. Промываю, обрабатываю, назначаю антибиотик.
На этот раз я даже не спрашиваю, чем заводчица уже успела полечить щенка. Если в его «рационе» был так любимый их обществом дексаметазон, убивающий иммунитет, то этому маленькому пациенту крышка.
…Дальше приносят дикую кошку на стерилизацию: умерла какая-то бабушка, а у нее осталось шесть кошек, которые непрерывно рожают. Некая девушка взяла над ними шефство: собрала со всех жильцов дома, где жила бабушка, денег – кто сколько дал, – и принесла одну на операцию.
– Она может быть беременна, – предупреждает нас девушка. Ещё не легче!
– Ставьте на стол, – говорю ей.
Девушка ставит коробку на стол, отходит на шаг, и в тот же миг оттуда, словно чёртик из табакерки, выскакивает чётко вверх чёрная, как смоль, кошка. В секунду она оказывается под потолком, повиснув на жалюзи, потом шлёпается оттуда на стол и начинает кружить по кабинету. Словно бешеная белка, чёрным смерчем, кошка носится по всему, что есть, включая холодильник, шкаф и все три стола. Мы стоим в центре кабинета и только успеваем считать нарезаемые ею круги: с приличной скоростью она скачет по свободным от мебели местам, и, словно цирковой мотоциклист, даже умудряется проноситься по стенам. Кошка толстая, но это ничуть не мешает ей держать скорость, ничуть не сбавляя её на поворотах.
– Н-да, – произношу я философски. Что означает: «Ну и как я должна поставить ей внутривенный катетер?».
Выручает, как всегда, Эмма. Она произносит одно только короткое слово:
– Сачок?
Точно! У нас же есть сачок! Выпучив глаза, кошка продолжает виртуозно нарезать круги, в особо сложных местах вращая хвостом для поддержания равновесия. Несмотря на пятый, совершаемый ею круг, ни с одного стола ещё ничего не упало на пол, будто бы она пролетает над ними прямо по воздуху.
– Держи, – произносит Эмма, протягивая мне наше новосплетённое приспособление.
…Поймать кошку в сачок мне удаётся только с третьего раза, прямо в полёте. Отчаянно матюгнувшись, грузно, она плюхается в сетку, где и продолжает дико барахтаться. Быстро закручиваю сачок вдоль его оси, уже на полу наступаю ногой на рукоятку, и кошка оказывается обездвижена.
Накрыв пленницу полотенцем, осторожно перемещаем её на стол вместе с сачком. Кошка дико испугана, тяжело дышит. Вытаскиваю заднюю лапу в дырку сетки, Эмма держит, – через три минуты катетер поставлен, наркоз сделан, и кошка спит сладким сном.
– Вау, – восторженно говорит девушка после долгой молчаливой паузы – видимо, сцена поимки летающей по кабинету кошки потрясла её до глубины души.
Да и не говорите… Меня тоже.
Отпускаем девушку погулять.
– Сачок-то, а? – не менее восторженно делюсь я с Эммой. – Никаких прокушенных пальцев и вскрытых вен!
Эмма радостно кивает головой, а я вспоминаю, как в прошлую смену мужчина принёс взрослого, матёрого, уличного кота, которого решил приютить. Эмма тогда «на минутку» вышла, как это бывает. Рыжий, наглый кот осмотреть себя не дал, а с ходу начал носиться по кабинету, после чего забился в угол с презрительным выражением на морде, излучая расслабленность и дерзость одновременно.
– На тяжелобольного он не похож, – сказала я тогда мужчине.
