Привилегии у девочки, видите ли…
– А-а-а… – под напором моих яростных воплей Аля утыкается лицом в ладони и заходится в громких рыданиях.
Зрелище беззащитной согбенной Али мгновенно выпускает из меня пар. Чёрт! Какая же я свинья, что ору на неё!
– Блин… Прости меня, прости, – запоздало извиняюсь, обнимая её одной рукой. Другая рука занята кошкой, завёрнутой в полотенце. – Дашь мне с ними поговорить, если ещё раз позвонят. Я всё объясню.
– И что-о-о ты им ска-а-ажешь? – протяжно, перемежая слова рыданиями и икотой, спрашивает Аля, в то время как её тёплые слёзы стремительно пропитывают халат в области моего плеча.
– Скажу, что виноваты не мы, а…
И тут я затыкаюсь, потому что в голове звучит безапелляционное:
«Ничего ты никому не скажешь. Врачебная этика!»
Чё-ё-ёрт! Я даже не могу оправдать нас! Даже будучи стопроцентно уверена, что мы не виноваты! Полная, абсолютная беззащитность! Любое слово обвинения в адрес коллеги будет звучать подтверждением нашей вины, попытками оправдаться и лишит меня самоуважения! Каждый врач всегда отвечал от лица всего коллектива – так у нас было заведено! А сейчас? Что сейчас? Почему всё так изменилось?
Да, никому я ничего говорить не буду, пусть даже меня разбомбит от возмущения… Это какая-то ирония, честное слово! Попытка доказать нашу правоту будет равнозначна признанию вины, которой нет!
Тоскливо смеюсь от осознания того, что ничего не могу сделать. Я должна была предвидеть, что мы останемся крайними. Надо было прокесарить эту кошку, несмотря на крайнюю усталость. Остаться после смены и прокесарить, а не доверять тому, кто с чистой совестью валит вину на других, да ещё и приезжает на работу только к обеду. Мысль о врождённых аномалиях у котят – первый же тоже родился нежизнеспособным – приходит позже.
В это время в дверь нетерпеливо звонят. Я смотрю на Алю: она с опухшими, красными от слёз щеками и размазанной по ним чёрной тушью. Вручаю ей кошку:
– Проследи, – и иду открывать сама.
За дверями стоит женщина с маленьким котёнком на руках. Она тоже плачет и выглядит примерно так же, как Аля. Ну, девочки! Осталось только мне зарыдать до кучи!
– Муж… наступил, – говорит женщина дрожащим голосом.
Котёнок настолько маленький, что я сразу отбрасываю мысль сделать ему рентген и влить что-либо в вену, то есть начать фиксировать. Помещаю его в кислородный бокс, и это оказывается правильным решением. Женщину сажаю рядом, на стул.
Через час котёнок приходит в себя и пытается выбраться наружу, карабкаясь по стенке бокса с громкими, возмущёнными воплями. Осматриваю его ещё раз – вроде пришёл в себя. Сын естественного отбора, камышовый, из наших любимых беспородных.
Женщина берёт его на руки, и котёнок успокаивается.
– Наблюдайте за состоянием, – говорю ей.
Успокоенная, она уходит.
Кошка просыпается от наркоза, отдаём её владельцам вместе с костью.
…Затем приносят кошку с пролапсом в брюшной стенке – это когда внутренности вываливаются под кожу. Сама – старпёрша, под локтем – абсцесс, агрессивная как тысяча чертей. Беру кровь. Гематокрит значительно ниже нормы.
– Знаете, – говорю хозяйке кошки, – с таким гематокритом без переливания крови наркоз она может не перенести.
Женщина согласно кивает, уходит искать донора.
…Дальше я беру собаку хаски.
– Мы повторно на капельницу, – говорит её хозяин, протягивая назначение. Беру.
Изучаю его. Ага. Достаю из шкафа бутылочку с препаратом и систему для внутривенного вливания. Сейчас зарядим, прокапаем…
– Как дела? Лучше, хуже или так же? – спрашиваю мужчину, и в это время у меня звонит телефон.
– Да вроде получше, – успевает ответить он, прежде чем я добываю его из кармана.
О-о-о! Это звонит… Олег? О, Господи, Боже, да!
– Извините, – говорю мужчине и убегаю мимо удивлённой Иры в хирургию.
«Ты же никогда не отвечаешь на телефон во время приёма!» – возмущённо замечает внутренний голос.
Да помолчи ты… Отвечаю на вызов, попутно пытаясь зарядить бутылочку в капельницу. Безуспешно.
– Любите ли Вы рыбу? – сперва поздоровавшись, взволнованным голосом спрашивает Олег.
– Да, я люблю рыбу, – тоже изрядно волнуясь, отвечаю я.
– Хорошо, – говорит он. – Я приготовлю нам рыбу.
– Рыба – это замечательно… – говорю, а сама краснею, как спелый помидор – кровь мгновенно приливает аж к корням волос, мысли путаются. Он сказал «нам». Вау.
– Я хотел ещё что-то спросить, – говорит он и смущённо замолкает. – Ну, ладно, – и вешает трубку.
Спустя несколько секунд звонит опять:
– Я хотел сказать… – начинает он взволнованно и опять замолкает.
– Да-да? – подначиваю его продолжать.
– Не, ничего, – мучительно выдавливает он и снова вешает трубку.
Через несколько секунд, когда мне удаётся, наконец, проткнуть пробку бутылки наконечником от капельной системы, снова звонит телефон, и это опять Олег.
– Скажите, у Вас есть духовка? – спрашивает он смущённо, озвучив, наконец-то свой вопрос.
– Да, духовка есть, – отвечаю радостным, спокойным голосом, хотя спокойствия во мне сейчас ноль целых, ноль десятых. На этой работе скрывать волнение учишься на раз, два, три… десять, двадцать.
– Ну всё, ладно, – с облегчением говорит он.
