– Дело в том, что ваша жена устраивала встречи Коллетт с Карлом. Они даже отправились на шопинг в Эннискиллен. То-то я удивлялся, почему мой сын едет именно в Эннискиллен.
– Они отправились на север, чтобы купить подарки на Рождество – что тут такого?
– Но там ваша жена, заранее договорившись, встретилась с Коллетт, и они вместе покупали подарки и гуляли.
– С чего вы это взяли?
– Их видели.
– Кто видел?
– Неважно.
– Вы приходите сюда, обвиняете мою жену, но не имеете смелости сказать, кто их там видел?
– Это не обвинения, Джеймс, а факты.
– Мать покупает рождественские подарки вместе со своим сыном – вот каковы факты. И за что, позвольте сказать, я должен ругать свою жену?
– Это ваше дело, что делать с этой информацией. Не собираюсь давать вам советы по поводу вашей семейной жизни. Просто хочу сказать одно: неужели так трудно увидеть то, что происходит под вашим собственным носом?
– Хорошо, моя жена занималась шопингом вместе с Коллетт, я вас понял. – Джеймс снова надел очки и потянулся к газете. – Спасибо, что просветили. На этом до свидания.
– Но я не это имел в виду.
Джеймс взглянул на него поверх очков:
– А что еще вы имели в виду?
– Что машина приходского священника чаще стоит возле вашего дома, чем возле его собственного. Похоже, за последние несколько месяцев Иззи приобрела еще одного друга.
– На вашем месте я был бы осторожней с подобными намеками, – сказал Джеймс.
Шон засунул мизинец в ухо, поморщился, вздрогнул, вытащил мизинец и уставился на его кончик.
– Если вы сами в свое время не заметили, что происходит с вашей женой, – сказал Джеймс, – это вовсе не значит, что вы имеете право указывать мне, как поступать с моей.
– Просто я передаю вам то, о чем судачат люди.
– Думаете, мне не плевать на это?
– Полагаю, вам очень даже не все равно, что о вас думают, Джеймс. Потому что иначе вы не добились бы такого успеха в своей карьере. Полагаю, что вы очень осторожны и уважаете своих избирателей больше, чем коллег. Именно потому вы так долго и держитесь в своем кресле. Впрочем, я знаю о переменах в правительстве. Вас опять обошли.
Дверь открылась, и вошла Кэсси, борясь с ветром.
– Господи, ну и холодрыга, – сказала она.
– Хорошего вам дня, Джеймс. – Шон поднялся со своего места, снова пригнув голову и чудом разминувшись в дверях с Кэсси.
– У вас все хорошо? – спросила она у Джеймса.
Он посмотрел на стол: там лежал чехол для очков Шона, и оттуда торчала маленькая белая бархотка. Ко внутренней стороне крышки прилепился листок линованной бумаги с его именем, адресом и телефоном. Джеймс схватил очечник и выкинул его в мусорную корзину под столом. Подхватил корзину и направился к камину.
– Я же просил вас избавиться от этих чертовых открыток, – сказал он, выбрасывая в огонь одну открытку за другой.
Если спросить отца Брайана Демпси, каков самый большой риск, которому католическая церковь подвергает своих прихожан, – а таких рисков было много, – то он назвал бы саму процедуру исповеди. Обманной была сама идея этого действа. Ведь в исповедальне достаточно света, чтобы разглядеть очертания человека по ту сторону решетчатого оконца, и если ты с ним знаком, то, соответственно, можешь догадаться, что это именно он. А в таком городке, как Ардгласс, где из тысячи его обитателей на исповедь приходили несколько сотен человек, понять, с кем имеешь дело, было еще легче. Человека можно было узнать только по одному лишь голосу. Люди и сами об этом догадывались, потому-то и сообщали более причесанную версию совершенных грехов. Вместо «я сказал жене “отъебись”» они говорили «я нецензурно обругал свою жену», вместо «я трахнул жену соседа» – «я возжелал жену соседа», вместо «я по-черному отметелил свою жену» – «я проявил нетерпение по отношению к своей супруге».
Именно об этом и думал отец Брайан, выслушивая исповедь Долорес Маллен. Тесное пространство и духота вгоняли его в сонливость, и часто он выслушивал рассказы прихожан о своих грехах в полудреме. Их исповеди и их мечты, как правило, были скучными и обыденными, интересными лишь им самим. Но чем дольше говорила Долорес, тем менее завуалированными становились ее слова.
– Я испытываю сильный гнев по отношении к своему мужу, – говорила она, и голос ее дрожал.
Он понял, что это Долорес, сразу же, как она вошла в исповедальню. Не только она была религиозной и всегда приходила на исповедь, но также и ее родители, и пять сестер. Сейчас пышная шевелюра Долорес мерцала в тусклом свете дымчатым облаком.
– Он мне изменяет, святой отец, – продолжала она, – и так было уже много раз. Просто в этот раз он делает это… я знаю, что он делает это с одной из наших… соседок.
Брайан пытался вспомнить, с кем же Донал Маллен может трахаться, – ведь, насколько он помнил, рядом с Малленами не было никаких домов.
– Раньше у него по крайней мере хватало совести делать это где-нибудь подальше от меня и наших детей, а сейчас он стал настолько неуважителен, что изменяет буквально под носом.
