– Вы составили письма? – спросила Коллетт. – Для новеньких объясняю: перед Рождеством я попросила каждого написать письмо от лица одного несуществующего человека другому. Смысл состоит в том, чтобы создать две вымышленные жизни и представить, как бы эти люди общались между собой. Давайте сначала послушаем кого-то из наших старожилов.
Коллетт посмотрела на молчаливых участников. По сравнению с прошлым разом количество их почти удвоилось, и даже было несколько человек из других мест. Люди частенько стремились попробовать в новом году что-то неожиданное. Придут ли они на следующей неделе – другой вопрос, но десять лишних человек – это плюс еще восемьдесят фунтов.
Открылась дверь, и Коллетт обернулась в надежде, что это Иззи. Но в зал вошла Хелен Флинн: голова опущена, плечи сгорблены. На секунду она взглянула на Коллетт, и с лица ее сошла тень улыбки, а Коллетт подивилась, как эта женщина может проявлять и робость, и враждебность одновременно.
– Все хорошо, Хелен. Присаживайтесь где хотите.
После того как накануне Рождества Коллетт сорвалась на Иззи, та стала сухой и отстраненной, и Коллетт не могла винить ее за это. Но в последние несколько дней Иззи и вовсе перестала отвечать на ее звонки, поэтому Коллетт очень хотела бы увидеть ее лично и извиниться.
Она снова обвела глазами зал. Эйтне сидела выпрямившись на краешке стула, глядя на страницы поверх очков.
– Эйтне, – сказала Коллетт. – Может, вы начнете?
– Что ж, Коллетт, – ответила та, снимая очки. – Я попыталась представить своих героев во всей их цельности, со всей их жизнью, мыслями и чувствами, – заговорила она, эмоционально размахивая очками.
Коллетт чувствовала, как ее внимание ослабевает. Она взглянула на четыре фиолетовых полукружья на внутренней стороне запястья и помяла их большим пальцем. Тупая боль вернула ее к реальности.
Эйтне надела очки и откашлялась.
– «Дорогая Эйтне, – начала она, – я наблюдаю за тобой уже какое-то время и хочу сказать, что мне крайне интересно твое житие-бытие…»
«Она все сделала не так, как я просила, – с тоской подумала Коллетт. – Отошла от основного смысла упражнения. Эта женщина не способна писать ни о чем другом, кроме самой себя».
– «Я знаю, что путь твой был непрост, – читала Эйтне, – но ты упорно боролась, выиграв много битв, и самой большой из них была битва с самой собой. Сомнения и страхи откладывали момент пробуждения, и прошло шестьдесят семь лет, прежде чем ты поняла, кем же…»
– Остановитесь! – крикнула Коллетт. – Хватит, пожалуйста. – Она поднесла пальцы к губам, рука ее дрожала.
Эйтне так и замерла со страницами в руке и подняла глаза на Коллетт.
– Простите, что перебиваю вас, Эйтне. – Коллетт вымученно улыбнулась. – Просто я вдруг вспомнила, что кое-кто не пришел сегодня на занятие. – Все уставились на нее, словно ожидая какого-то откровения. – Кто-нибудь знает, будет ли сегодня Иззи?
Эйтне огляделась, как будто весть об отсутствии Иззи стала для нее огромным сюрпризом.
– Представления не имею, – сказала она.
– Я видела ее тут и там во время Рождества, – сказала Фионнуала.
– В субботу мы поболтали с ней в овощной лавке, – вставил Томас Паттерсон. – Она была в хорошем настроении, творчески настроена.
– Ну да, – сказала Коллетт. – Должно быть, какие-то дела.
– Можно продолжать? – спросила Эйтне.
– Да, конечно, – ответила Коллетт. – Вы не могли бы начать с самого начала? Хочется хорошенько прочувствовать текст.
И снова она слушала про то, как Эйтне родилась на этот свет, как училась, сколько любовников имела, а потом пришла к духовному пробуждению. Она видела убывающий интерес у новеньких и уже пожалела, что вызвала Эйтне. При этом она обратила внимание, с каким ужасом реагировала Хелен Флинн на малейший намек о сексе. И сколько бы Коллетт ни говорила себе, что нужно сконцентрироваться, она все время кидала взгляды на дверь, над которой мигала вывеска «Выход».
Стоя возле резиденции епископа в Леттеркенни, Джеймс удивился тому, насколько это здание не похоже на дворец. Безо всякой торжественности, оно скорее ассоциировалось с борстальским учреждением[29], сиротским приютом или санаторием. Открывший дверь священник поражал своей юностью, энергией и дружелюбием.
– Очень рады вашему приезду, мистер Кивини. – Глаза юноши светились умом. Должно быть, он только окончил семинарию.
Джеймс шел за ним по длинному коридору, выложенному плиткой. Вдоль стен тянулись длинные деревянные столы, на которых стояли высокие вазы с цветами, и всю дорогу священник весело говорил о погоде, приближающейся весне и матче между Донеголом и Митом, который должен был состояться на выходных.
– Вы следите за футбольными новостями, мистер Кивини? – спросил он, вышагивая с легкостью кузнечика, готового взлететь. – Прошу вас, присаживайтесь, мистер Кивини. Я сообщу о вас епископу Гартигану.
