Двумя днями ранее она побывала на его могилке и возложила букет белых роз рядом с венком из белых же роз, очевидно оставленных Шоном. В первый год после смерти Патрика они приходили к нему почти каждую неделю, затем – на Рождество и на его день рождения. И наконец, они стали ходить туда по отдельности.
Ей показалось странным, что они оказались тут совсем с небольшим разрывом и выбрали одинаковые цветы. И уже не в первый раз за последние несколько месяцев она попыталась представить, где же упокоится она сама, когда придет ее час. Отогнав эти мысли, она взглянула на надгробную надпись: «Патрик Кроули – умер в возрасте девяти месяцев 4 июня 1976 года – любимый сын и брат». И больше ничего. Ей хотелось, чтобы и ее стихотворение тоже было таким же простым и беспощадным, как эти слова.
Кухонный стол был завален исписанными страницами. Коллетт собрала их в стопку: наверху оказалась страница с подсчетами, куда она выписала доходы и расходы. Второго оказалось больше. От денег, занятых у матери, оставалось всего 474 фунта. В графе «варианты» она написала: «продать машину, давать больше уроков» и в конце – «начать процедуру развода». То, что адвокаты Шона не выходили на нее, давало хоть какую-то надежду, но Шон не помогал ей уже второй месяц, и она понимала, что, оставляя ее в таком бедственном и зависимом положении, он таким образом наказывает ее. Также он отказался пересылать сюда ее почту, в которой, она была уверена, были приглашения где-нибудь выступить – а это могло принести ей хоть какие-то деньги. Она по-прежнему каждую неделю получала по сорок фунтов за уроки по писательскому мастерству, но этих денег едва хватало на еду и бензин.
Но она удивилась, узнав, сколько можно сэкономить, если бросить пить. Сделать это оказалось довольно просто после того, как она узнала, что организм ее перенастроился совсем на другое. Узнав, что в свои сорок четыре года она в пятый раз забеременела, она ужаснулась. Сначала она подумала, что у нее обычная задержка. По утрам ее стало тошнить, но она так часто страдала от похмелья, что всегда просыпалась в паршивом состоянии. Порой, когда приходил Донал, она уже была под градусом. Она изображала томление, была тиха и немногословна, хотя на самом деле еле стояла на ногах. Тогда ей было плевать на себя, а уж Доналу и подавно.
Когда задержка достигла двух недель, она поехала в донегольскую аптеку. На то, чтобы купить тест на беременность в Ардглассе, у нее не хватило духу. Но даже в Донеголе, где было меньше шансов столкнуться со знакомыми, она вся сжалась, общаясь с очкастой аптекаршей в белом халате, которая даже не посмотрела на нее – пересчитала деньги и вручила ей тест в коричневом пакетике, который Коллетт торопливо положила в сумку.
Она пересекла площадь, зашла в отель «Сентрал» и сразу же поднялась в женский туалет, где помочилась на пластмассовую палочку. Через несколько минут на ней медленно проступила картинка с младенческим лицом. Коллетт снова вернулась в аптеку и попросила у мышастой аптекарши второй тест – на этот раз держась уверенно и сердито сплетя руки, словно именно аптекарша была повинна в положительном результате. Она вернулась в коттедж и снова повторила процедуру. И снова, словно дразня ее, проступило детское личико.
Несколько дней она просто ходила с этим знанием, звеневшим в ней бесконечной неотвратимой нотой. Оставаясь глухой ко всему остальному, она чувствовала приближение беды, не представляя, откуда та может прийти. И в течение всех этих дней, не в силах сформулировать ни единой связной мысли относительно создавшегося положения, она наконец решила написать об этом.
«Я забеременела, – писала она. – В сорок четыре года». Как бы прямо она ни описала сложившуюся ситуацию и свое финансовое положение, она прекрасно понимала, что при желании оставить ребенка обязательно найдет выход. Самое худшее уже с ней случилось, и она выжила. В прошлый раз она спаслась, когда забеременела Барри. А что, если на этот раз будет девочка? Что, если после четырех сыновей у нее может появиться дочь, о которой она так мечтала? Она была готова полюбить этого ребенка, взять за него ответственность и снова обрести контроль над своей жизнью.
Затем она подумала об отце ребенка, трусе, получившем желаемое и отошедшем в тень. Появление Иззи Кивини той ночью напугало его, он был у нее после этого два раза и все время спрашивал, знает ли та об их отношениях. А еще он жестокий – делает дуру из собственной жены. Эта враждебно настроенная по отношению к ней и вечно недовольная женщина все же не заслужила той раны, которую они ей нанесли. И какой же она, Коллетт, была жалкой, когда, ополоумевшая от похоти, тащилась к ним домой и жаловалась на проблемы с отоплением! Она знала, что надо уезжать. Можно пожить у матери: хоть та и придет в ужас от сложившейся ситуации, все же никогда не выбросит ее на улицу.
Наконец Коллетт написала, как-то не очень уверенно: «Поехать в Англию и сделать аборт. И никому ни слова. Твои знакомые уже проходили через подобное. Но любые варианты потребуют денег».
