- Это и есть несправедливость, жестокость властей, оскорбление ими наших чувств. Это и есть, Али, то, что отталкивает от них людей, то, что и меня вывело из дома. Власть не уважает обычаи наших отцов. Берет в свои руки то, что мы спокойно уладили бы между собой, и, вместо примирения, распаляет, углубляет вражду. Кого власть ставит во главе аулов? Она не допускает туда умных и справедливых людей. Выбирает людей богатых, из крупных тейпов, готовых, не взирая ни на что, сделать все, что она потребует. Именно таковы все старшины, кадии и муллы. Их помощники тоже из сытых. Все они давно уже продались власти. И именно потому, что они на ее стороне, а нам враги, власть и посадила их на эти должности. Все они заодно! Конфликт между нами и нашими сватьями не зашел бы так далеко, если бы в него не вмешались старшины нашего аула и Махкетов. Вражда между нами возникла из-за их тайных интрижек. Обе стороны потеряли убитыми по одному человеку. Мстить далее друг другу было не за что. Оставалось только в знак примирения пожать друг другу руки. Но в конфликт грубо влезла власть. В лице нашего старшины и пристава Чорни. Старшина донес приставу, и он вызвал нас в Ведено. Пять человек. Отца, меня, моих двоюродных братьев Элимху и Израила, друга Солтамурда Ушурму. Мы явились туда. Без оружия, даже не подозревая, что по отношению к нам может быть совершено коварство, предательство. Уверенные, что конфликт уже улажен, лишь бы туда не вмешалась власть. За стенами крепости, среди солдат, Чорни осмелел. Приказав связать мои руки и ноги, он дал мне пощечину... Оттуда нас перевезли в Грозный, приговорили на суде к различным срокам и отправили в Сибирь. Почему? Потому что на взятую нами в свой дом невесту махкетинский старшина хотел женить своего сына. Потому что он оказался другом старшины нашего аула. Потому что все они оказались хакимами этой власти, ее сообщниками, моими врагами, врагами таких, как я. Двести рублей, вырученные от продажи нашего имущества и уплаченные адвокату, пропали, словно брошенные в воду. Наше небогатое хозяйство, лишенное мужских рук, развалилось. Умер мой дед, не выдержав оскорбления полконака и обрушившегося на нас горя. Покатав по Сибири, нас опять вернули в Грозный, на повторный суд. Но Чорни снова влез в это дело. Он знал, что его ждет, если меня освободят. Прежний приговор оставили в силе. Израил умер в тюрьме. Я сбежал. И сделал это не из боязни оказаться в Сибири. И не из страха смерти. Я никак не мог забыть пощечину Чорни. Я не мог забыть, что Добровольский дернул моего деда за седую бороду и обругал его. Не выходил из головы Махкетинский старшина, женивший своего сына на отнятой у нас девушке. Поэтому я и бежал. Не мог я забыть и Веденскую крепость, это скопище проституток и свиней. Поэтому я и бежал. Чтобы сотворить справедливую месть. Отомстить врагам народа. Чтобы бороться с ними до конца своих дней, чтобы безжалостно уничтожать их.
- Но власть через свои газеты говорит совсем другое. Она утверждает, что ты борешься не во имя свободы своего народа, а просто выступаешь против русских, их власти. Она преподносит тебя грабителем, убийцей и коварным человеком. Люди, не знающие тебя, верят этому, особенно представители других народов.
Лицо Зелимхана резко помрачнело. Абрек на некоторое время затих, опустив голову на руку и уставившись на огонь. Его широкая грудь медленно поднималась и опускалась, словно кузнечные меха.
