- О Аллах, Великий и Милосердный, - просил Зелимхан в своей доа. - Если я замыслю неугодное Тебе, отврати мои мысли от этого, придержи мои руки и ноги. Если я замыслю угодное Тебе, дай мне силы осуществить его, укрепи мои руки и ноги, сделай глаз острым. О Аллах, Всесильный и Щедрый Владыка, защити меня от коварства, предательства и позора, подари мне праведную смерть. Прости мне грехи, осознанно и неосознанно совершенные мной в борьбе с несправедливостью. О Аллах, милосердный наш Господин, убереги всех - и мусульманина и христианина - от несчастной доли, которую влачу я, от несчастий, бед и лишений этого грешного мира. Возврати домой живыми и здоровыми всех тех, кто разлучен с родиной из-за меня, возмести сторицей понесенные людьми из-за меня убытки. Прости и помилуй всех умерших, о наш Великий, Щедрый и Милосердный Аллах...
Несчастный знал, что когда-нибудь, однажды днем или ночью, чей-то коварный язык продаст его. Но не знал, что этот предатель будет человеком, которому он доверял. Не знал, что получив собранные властями с бедных людей 18000 рублей и триста десятин земли, этот человек приведет к нему, больному и обессиленному, наемников власти, что предательски выстрелит ему в спину, когда он, как сейчас, с воздетыми к небу руками, будет разговаривать с Всезнающим Аллахом, Властелином Судного Дня...
Напрасными были доа несчастного абрека...
В эту минуту Зелимхан не знал, что в далеком Минусинске у бездыханных тел маленького Ахмада и Лом-Али, обняв остальных четырех детей, сидят Беци и Зезаг и с ужасом взирают на этот страшный мир...
Продержав восемь месяцев во Владикавказской тюрьме, ранним утром их с вещами повели на станцию и подняли в какой-то особый вагон с железными прутьями на окнах.
В вагоне было несколько купе, двери которых запирались на ключ. В коридоре, часто меняясь, дежурили солдаты. Беци, Зезаг и детей затолкали в маленькое купе в конце вагона, где они с трудом поместились. Их дверь не стали запирать. Иногда в коридоре появлялись и арестанты из других купе - изредка солдаты водили их в туалет.
Эшелон шел целый месяц. Сначала на северо-восток, потом все время на восток. Через окно они смотрели на разнообразную природу. Бескрайние степи, гряды гор, леса, большие и маленькие реки. В ушах стояли непрекращающийся перестук колес, хриплое дыхание паровоза и визгливый гудок, издаваемый при приближении к станции. На иных станциях эшелон стоял подолгу. В паровоз заливали воду, загружали дрова. Через какое-то время состав дергался, паровоз выдыхал черный дым и продолжал путь на восток.
В начале дети с удовольствием смотрели на эти диковинные места, споря за удобное место у окна. Через несколько дней этот калейдоскоп надоел и дети стали коротать время, рассказывая друг другу сказки, часто придумывая их. Но кончились и сказки, однообразные игры тоже уже не захватывали. Теперь они в основном спали. Иногда солдат приносил в купе еду. Черный хлеб, жидкий суп из прокипяченной воды, в котором варили капусту либо пшено, или жидкая каша. Они привыкли к такой еде еще в тюрьме. Приходилось ее есть, чтобы хоть как-то поддержать силы.
После почти месяца пути арестантов высадили в Красноярске и перегрузили на пароход, который повез их на север. Чем дальше на север, тем шире становилась река.
На палубе парохода и в трюме было оборудовано два своеобразных больших помещения для арестантов. Отдельно для мужчин и женщин. Здесь тоже семье Зелимхана отвели отдельную, маленькую каюту. Изредка на пару часов их выпускали на палубу, подышать свежим воздухом. Правда, к пассажирам не подпускали. Это было излишне - они все равно не знали русского языка. В эти часы женщины могли наблюдать величественный и прекрасный Енисей, плывущие в разных направлениях большие и маленькие корабли. Густые, высокие, дремучие леса и небольшие деревни по обоим берегам реки.
С каждым днем продвижения на север ощущалось усиление холода. По обоим краям реки виднелся толстый лед. После четырех дней плавания пароход остановился вблизи небольшого населенного пункта. Охранявшие их до сих пор солдаты передали своих подопечных поднявшимся на борт жандармам. Жандармы дали им поношенные фуфайки, валенки, ушанки. Потом спустили их на берег, усадили в две сани, запряженные парами лошадей, и повезли дальше. В селах жандармы останавливались, чтобы дать отдых лошадям. Женщин и детей оставляли сидеть в санях, а сами заходили в трактир. Они выходили оттуда веселые, с покрасневшими глазами. Иногда они приносили хлебец или булочку. Но бывали дни, когда им до самого вечера не попадались ни такие села, ни хутора, ни даже отдельные избы.
