Буря и пламя полностью

Любовь, бесконечная любовь наполнила все тело Эрис. От наплыва чувств захотелось плакать. Ничего другого ей не было нужно.

– Больше никакой вины, никаких сожалений. Ни за что.

Послышался вздох, а потом замок превратился в россыпь звезд.

– Это опасный путь, – прошептал ей голос, прежде чем его разметал ветер. – И да смягчит он еще раз тебе сердце.

Снова зажегся свет. Посреди невесомой бездны остался только каменный островок. Эрис сидела на нем, обнимая тело возлюбленного.

От ее тени вдруг отделился голубой туман. Да, она ждала его.

На его лице лежала печать усталости, но стоило ему посмотреть на нее, и черты смягчились улыбкой, которую Эрис так хорошо знала.

– Прощай, отец, – произнесла она. – Обещаю, мы еще увидимся.

Не сказав ни слова, он превратился в лошадь и с пронзительным ржанием взрыл землю копытами. Во все стороны от него брызнули крупинки ярко-синей пыли, заискрили в воздухе. А потом он бросился в бездну, и они улетели за ним.

Сила бессмертия перестала поддерживать ее тело, и оно утратило невесомость. Крики сотен тысяч людей, пленников магии Чудовища, затихли. Земля вокруг начала осыпаться, а туманность со звездой – шириться. Тонкая зеленая струйка блеснула в самом центре вихря, превратилась в длинную нить, спустилась к телу Чудовища.

Воздух застыл. Дыхание Эрис отдавалось в ее ушах гулким эхом. Россыпь огненных звезд и комет закружила над ними.

– Гляди-ка, вот мы с тобой снова на троне, и перед нами весь мир, – шепнула она Чудовищу.

Последний клочок земли провалился под Эрис. Она крепко обняла возлюбленного, с бесконечной нежностью всмотрелась в его лицо, уже не обезображенное шрамами, провела рукой по коже – от подбородка ко лбу.

А когда Эрис рухнула в бездну, расширив глаза, на ее губах расцвела улыбка.

Саулос плакал сильнее, а я дольше скорбел по брату. Может, поэтому и пишу эти строки, собирая остатки сил, чтобы оставить несколько слов на бумаге, пока снова не подступила тошнота. Саулос же молча продолжает работу.

Саулос оставил братоубийство позади, похоронил его за остекленевшими глазами и густой бородой и правил Кешгиумом так, будто королевский талант был дарован ему с рождения. Вот только все, что мы делали, хранило печать нашего лицемерия.

Каждое утро из зеркала на меня смотрело лицо брата. Мама всегда говорила, что мы очень похожи. Я постригся, начал тщательно бриться, чтобы меньше о нем вспоминать, а Саулос с каждым годом больше на него походил.

Ненавижу его.

«Время пожирает все» – так написано над изображением Аэру. Когда я был моложе, я был в восторге от этих слов, молился, что однажды забуду о содеянном. Вот только к моему преступлению время даже не притронулось.

Зато меня гложет Аэру.

Я все еще вижу, как ломаются его кости, как плавится плоть и в нее впиваются клейма. Во рту по-прежнему стоит вкус гари. Я помню, как в его глазах отразилось кроваво-красное солнце, какими они были зелеными. И как зрение застилали слезы…

Но перед глазами застыли и трупы моих друзей. Обмякшие рты, которые больше не дышат, открытые глаза, которые глядят в пустоту. Раны, в которых сперва пульсировала кровь, а потом перестала, липкие внутренности, которые вываливались у меня из рук, а я всё пытался впихнуть их на место.

Я озлобился и оставил его. Я решил все потерять.