– Ступай, – велела Констанция. – Поезжай в Тингар, садись на корабль, не вздумай возвращаться. Тебя здесь ничего не держит, я же вижу. – Ее глаза опять увлажнились. Слезы мерцали в лунном свете, как бриллианты. Стаци улыбнулась. – Ты похожа на отца куда сильнее, чем мне казалось.
Эрис прикрыла глаза на мгновение. Она видит сестру в последний раз.
Время замедлилось, неимоверно расширило ее сознание. Эрис глубоко вдохнула. Запястья жгла боль. Каждая, даже самая мелкая, деталь темницы бросалась в глаза, все здание подробно запечатлевалось в памяти, пока в голове вился огромный рой мыслей – такого у Эрис еще не было. Она думала о предательстве Виктории и их бесконечных спорах, о попытке Констанции загладить вину за свое отсутствие, о легионе, который шел к горам, о Мэтью, который дал ей обещание, о своей упрямой, непобедимой надежде, что она сможет остановить войну, о том, что можно было бы ворваться в покои к советникам и вступить с ними в схватку – сразу со всеми – и попытаться сломать печать над городом, хотя велик риск, что она погибнет и ничего не изменится, а свергнутый король не избежит печальной участи.
Эрис бросилась в объятия сестры. Она почувствовала легкий аромат лаванды –
– Пообещай, что не станешь во всем этом участвовать, – попросила Констанция, прижимая Эрис к себе.
– Обещаю, – искренне ответила та. Ее переполняла абсолютная любовь.
Королевский зал расположился в невысоком квадратном сооружении из цельного мрамора – были времена, когда город импортировал его, а залежи известняка еще не обнаружили. Посередине стояли два трона, покрытых пылью и трещинами, в которых застряли кусочки золота. Бока кресел были испещрены темными выемками – когда-то туда были вставлены драгоценные камни, но потом какой-то воришка выковырял их. Сюда никто не приходил, кроме прислужников, которые возносили молитвы в канун дня основания города. Эрис пробралась внутрь. На полу стояла небольшая тарелка с дарами – фруктами и тонким ножом. Рядом был сосуд с пеплом и остатками сожженных благовоний.
Эрис забрала нож и спрятала в знакомый тайник в ботинке. Ручка оказалась куда тяжелее лезвия, и дребезжало оружие громче, чем хотелось бы. Пожалуй, стоило забрать у Чудовища ее старый кинжал, когда оно предлагало. Эрис представилось, как великан играет с ним, крутит в пальцах, вспоминая о своей гостье. До чего странная ревность. И как странно надеяться, что он скучает по ней так же сильно, как она по нему.
Девушка тряхнула головой.
Она ведь научилась жить в уединении, верно?
Эрис сбежала по ступенькам и оказалась посередине маленькой площади. В самом центре высился памятник из четырех-пяти уровней – тоже выбитый в мраморе. Золотая табличка на нем гласила: «Тварь побежденная».
Саулос и Ананос были изображены как боги с огромными крыльями. Пальцы Ананоса едва касались рукояти меча, а волосы у него развевались, точно он спустился с небес. Саулос держал длинный жезл, он стоял, распрямив спину и руки. А под ними лежал тот самый монстр, которого изображали на всех памятниках, гобеленах и воротах.
Эрис задержала взгляд на Твари. Одной лапой она пыталась загородиться от меча и жезла, нависших над ней. Чудовище хмурилось, пасть у него была распахнута, казалось, оттуда рвется неслышный стон, а заросшее шерстью тело застыло в неестественной, испуганной позе. Эрис внимательно рассмотрела все до единой черточки его лица. Ни памятники, ни гобелены, ни истории – ничего достоверно не запечатлело человека, которого она знала. Он тут был сам на себя не похож, но другого образа, который можно было бы запечатлеть в памяти, здесь не было.
Эрис попыталась вспомнить лицо отца. Портрета у нее не сохранилось. Вот улыбка, седеющие волосы, красная от солнца кожа. Но даже эти черты были размытыми и смешивались. Стройное тело, которым отец мог похвастать в молодости, в памяти Эрис сотрясали приступы кашля, который погубил его много лет спустя.
