Дымящиеся руины – вот как точнее всего можно было описать то, во что превратилась деревня на болоте. Несколько хат, овин и часть частокола выгорели полностью. На месте домов остались лишь закопченные печные трубы, угольно-черные скелеты балок да острые пенечки куричин [71]. Еще одна изба была разрушена, словно снесенная тараном. Уцелевшие мужики, пыхтя и матерясь, растаскивали бревна в попытке достать тела своих соседей. Мертвых сносили в центр стогны, превращенный в жальник. Трупы зареченцев и гридей лежали на сырой земле уже в три ряда, но кметы все продолжали стаскивать на площадь найденные в разных частях деревни тела. Стараясь скрыть ужасы лютой смерти, особо изувеченные останки накрыли рогожей. Но тел было много, а ткани слишком мало. На всех ее попросту не хватило.
При всем этом опустошение, постигшее Барсучий Лог, острее всего проявлялось не в разрушенных домах. Не в надсадных криках раненых и всхлипываниях матерей над телами своих чад, а в глазах болотников. Блеклых и пустых. Всеволоду уже доводилось видывать такие взгляды. Взгляды людей, в одночасье потерявших все: свой дом, семью, веру в богов. Такие люди не видели для себя ничего впереди, кроме забвения и смерти. Они призраками слонялись по пепелищу, выискивали что-то в теплой грязи. Возможно, осколки своих утраченных жизней.
Миновав перевернутую телегу, из-под которой виднелись разбросанные и разбитые подношения зареченцев, обойдя стороною остов коровы, бесстыже выставивший обглоданные опруги ребер, Алеко подвел воеводу к группке смердов. Пара мужиков, несколько женщин и шумливая кучка разновозрастных детей окружили Пантелея плотным кольцом. Десятник, покачивая головой, старался вникнуть в сбивчивые, слезливые объяснения баб. Судя по растерянному виду воина, получалось у него не очень. Увидев Всеволода, он вздохнул с явным облегчением.
– Что здесь происходит? – строго спросил Всеволод, и кучка деревенских испуганно притихла. Лица смердов, донимавших десятника, были воеводе незнакомы.
– Дык вот, в подполье их нашли. В одной из заколоченных моровых хат. Гуторят, мол, сами деревенские их туда загнали, мол, как несогласных… – Десятник с хрустом почесал рыжий чуб под шлемом. – Ну, это как я понял.
– Чего? Что за несогласные такие? – изумился Всеволод, скрещивая руки на груди. В такой позе боль становилась почти терпимой, но все равно зло грызла ребра, мешая дышать.
В ответ на вопрос воеводы женщины разразились невразумительной, путаной тирадой, перебивая друг друга и утирая рукавами слезы.
– А ну-ка, цыц, пустобрехи! – прикрикнул на них крепкий, бритый наголо мужик. Блестящая лысина сильно выделялась рядом с впечатляющей черной бородой, доходившей здоровяку до середины груди. Такого же цвета поросль покрывала мускулистые предплечья и ладони крепача… Растительность на руках казалась столь густой, что невольно возникал вопрос: уж не оборотень ли, часом, их обладатель? Выступив вперед, лысый хмуро глянул на Всеволода. – Энто ты, стало быть, воевода марьгородский?
– Так и есть. А кто спрашивает?
– Виктор, – все так же угрюмо представился мужик. Окольничий заметил, что он вертит в узловатых руках какой-то металлический предмет. Подкову. На задворках памяти воеводы тут же всплыл разговор с Кузьмой, связанный с именем, которым назвал себя здоровяк.
– Кузнец?
– Он самый, – слегка удивился лысый.
– Кузьма о тебе упоминал.
– А-а… – неопределенно протянул зареченец. – Сам-то он как, уцелел?
– Погиб. Еще до нашего прихода к вам, в Барсучий Лог.
– Жаль, – ровным тоном промолвил кузнец, смотря в сторону. – Но, может статься, так ижно лучше. Не узнает теперь, что Скверность с его семьею сотворила. Может, даж свидеться ему с ими доведется там… – Виктор не стал уточнять, где именно. И так было понятно, что он имеет в виду. Вертя в руках подкову, кузнец замолчал, по-прежнему избегая смотреть на воеводу. Окольничий начал медленно терять терпение.
– Ну и что, Виктор, расскажешь, за какие такие прегрешения вас отправили в подпол, али заставишь клещами из тебя каждое слово тянуть? – не выдержал воевода.
– А что тут говорить? Не по нраву старосте пришлись помыслы и деянья наши. Непослушание мое, Карася да Агапита – это вон тот, тощий, что за моей спиной толчется. – Кузнец, не оборачиваясь, кивнул на субтильного мужичка, который под взглядом воеводы затряс безвольным подбородком и попытался спрятаться за спины женщин.
– Это ты о походе Кузьмы на княжий двор, о его просьбе?
– О чем же еще, – горько хмыкнул кузнец. – Харитон, голова наш и правитель, убедил люд, что вольности мы непозволительные для общины допустили. Что, позвав княжьих прихлебателей, накликали беду. Мол, он со Скверной все уж сам смог порешить. Нашел тех, кто с заразой сдюжит, а мы ему токмо перечим да палки в колеса вставляем. Супротивленье кажим. За энто мы и поплатились. Нас с семьями он в стылой повелел закрыть, а Карасеву родню за околицей на ночь оставить. На верную погибель, сукин сын.
