А Всеволод все вглядывался в темноту, силясь угадать, с чем еще им предстоит столкнуться. Бредущий тяжелой поступью темный силуэт не предвещал ничего хорошего.
Врасопряха, несмотря на изматывающую ночь, посвятила все утро раненым. Облегчая страдания тем, кому могла, и провожая отходным словом тех, кому помочь была уже не в силах. Свою походную лечебницу она разместила возле погорелых изб, у колодца, как раз во дворе хаты, рядом с которой дружина приняла первый бой с чудовищами. Трупы монстров уже успели убрать, и о ночном побоище напоминали только пятна крови на истоптанной земле. А еще, конечно, искалеченные люди. Изломанные внешне и душевно. Стонущие. Плачущие. Кусающие от боли губы. Умоляющие спасти их. Заключающие сделки с богами в попытке выторговать себе жизнь или хотя бы облегчить муки.
Казалось, даже воздух сочился болью и страданием, словно колотая рана. Всеволод с содроганием подумал, что начинает привыкать к подобным звукам.
Чудовища Скверны оказались на редкость хорошими убийцами. Они предпочитали не калечить, а губить своих жертв. Оттого-то изувеченных селян оказалось так мало. Из дружины тяжелые раны получили только Василевс и Никита. Оба воина лежали на рубленом лапчатнике, завернутые в коконы окровавленных повязок. Оба пребывали в горячечном беспамятстве. Хлопотавший над ними Борислав поочередно подносил к губам гридей глиняную чашку. Кмет пытался напоить товарищей чем-то, что по запаху и виду напоминало разведенный в водке деготь.
– Как они? – спросил Всеволод, глядя, как кмет заботливо вытирает испачканный снадобьем подбородок Василевса.
Борислав пожал плечами.
– Колдунья говорит, что ежели горячка не спадет в ближайшие пару часов, то оба отправятся к праотцам. Никитка вроде как охолонул уже, перестал метаться, а вот Василевс… – Борислав поджал губы и мотнул головой.
– Ясно. – Всеволод с болью посмотрел на бледных воинов. Людей, которых он привел сюда, в это гиблое чужое место. Рассадник лжи и чудовищ. – А где волховуша?
– Там, за той вон загородью, что она из орясин и тряпок приказала возвести. – Борислав указал зажатой в руке чашкой на перегородку, собранную из тонких жердей и рогожи. Перед ней над костром булькал и исходил паром большой котел с похлебкой. Рядом с ним кто сидя, а кто лежа расположились раненые.
– Заглядывал я туда, – продолжил кмет севшим голосом. – Видел, что она там с увечным людом делает, и так вам скажу, Всеволод Никитич: не можно нормальному человеку эдак поступать с другим. Чтоб все, что у него внутри, снаружи было видно. И чтоб копаться в ем голыми руками, словно в бочке с огурцами… Это ж богопротивно!
Всеволод ничего не ответил кмету. Неспешно пройдя среди стонущих людей, дожидавшихся внимания кудесницы, он откинул полог ткани и шагнул за ширму. Внутри висел тяжелый запах спирта, крови, вспоротых внутренностей и пота. Запах, хорошо знакомый ему по врачебницам, в которых лекари и вежливцы кроили, штопали и латали воинов на полях сражений. Запах, который Всеволод надеялся больше никогда не ощутить.
В матерчатой лечебнице волховуши оказалось просторней, чем он ожидал. В центре стоял длинный столярный стол с перекошенной крестовиной. Потертое дерево покрывали свежие потеки крови. На дубовой крышке верстака лежал средних лет зареченец в холщовой рубахе и портах. Левая штанина была коротко обрезана. Над обнаженным разодранным до кости бедром, тихо ругаясь, возилась Врасопряха. Помогала ей одна из крестьянок. Высокая круглолицая девушка с тугой косой, уложенной венцом, держала чашку с врачебной утварью. Здесь же, само собою, находился и Ксыр. Гигант уже сменил кровавое тряпье на новую одежу. Стоя перед столом, он держал высоко над головой большое начищенное до блеска медное блюдо. Скудные утренние лучи солнца, пойманные «зеркалом», падали на рану крепача.
Мельком взглянув на вошедшего окольничего, Врасопряха устало бросила:
– Я занята.
– Обожду, – смиренно ответил воевода. Не желая мешать волховуше, он отошел в угол. Встал рядом с кривоногим табуретом, на котором стоял ушат с водой. Судя по поднимавшемуся от него парку, горячей. Здесь же валялись перепачканные в крови тряпки и примостилась небольшая жаровня, полная багровых угольков. У противоположной стены ширмы возвышался уже знакомый Всеволоду составной короб со множеством полочек, содержащих снадобья ворожеи. Не представляя, чем себя занять, Всеволод принялся с интересом наблюдать за Врасопряхой.
Приняв из рук девушки какое-то зелье, упакованное в пузырек из белой керамики, ведьма обронила из него несколько капель в рану крепача. Затем, сведя ее края и взяв из миски кривую иглу, принялась быстро и умело их сшивать. Мужик, которого латала Врасопряха, против ожиданий, не дергался и не стонал. Зареченец либо пребывал без сознания, либо, что более вероятно, находился под влиянием чар.
Закончив накладывать швы, волховуша повернулась к своей помощнице и коротко скомандовала:
– Лукерья, воды, быстро!
