Они стоят напротив. С одной стороны — опытный дуэлянт, для которого в жизни «уж нет очарований», с другой — поэт, только переживший первое чувство и первое разочарование. Но здесь Ленский рисуется музыкой уже совсем не таким, каким был раньше. В его многоплановой арии слышны отголоски философских размышлений о жизни и смерти, о прекрасном человеческом чувстве — любви. Она покоряет мелодической красотой и искренностью чувств. «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» — начинает свой элегический монолог Ленский… «Что день грядущий мне готовит?» — обращается он к быстро текущему времени, которого у него осталось так мало. Но в этих словах нет обреченности, которое почувствовали некоторые исследователи и музыкальные критики. В этих словах — обращение к жизни, к пробуждающемуся утру, которое зримо «зазвучало» во фразе: «Блеснет заутра луч денницы…» Заключительный, полный внутренней энергии и страсти вокальный эпизод («Сердечный друг, желанный друг, приди, приди: я твой супруг») наполнен торжествующим оптимизмом, надеждой жить и быть счастливым. Он только усиливает последующий финал этого драматического эпизода — последней встречи недавних друзей. Трагически звучит в оркестре мелодия предсмертной арии Ленского, завершающая картину.
Не только главные герои оперы, но и другие действующие лица и участники массовых сцен охарактеризованы Чайковским музыкально убедительно и ярко Все внутренние и внешние сценические отношения персонажей оперы и хора, представляющего то крестьян, то провинциальное, то великосветское общество, органично связаны общей линией развития пушкинского сюжета. Однако законы оперной драматургии, динамики сценического действия заставили композитора «спрессовать» отдельные фрагменты событий классического романа. Кроме того, желая видимо, создать дополнительное напряжение в фи нале спектакля, Чайковский изменил по отношению к оригиналу содержание последней встречи Онеги на и Татьяны: любовь к Онегину в ней на мгновение побеждала, и Татьяна падала в его объятия, а входящий муж, застав подобную сцену, делал Онегину знак немедленно удалиться. С таким финалом в издательстве П. И. Юргенсона и вышло первое издание клавира оперы «Евгений Онегин».
Петр Ильич чрезвычайно беспокоился, размышляя о постановке созданных им «лирических сцен», справедливо опасаясь, что певцы профессионального оперного театра не смогут избежать складывавшихся десятилетиями оперных штампов. Привычку прикладывать ладони к сердцу и «воздевание руц» многим оперным корифеям преодолеть было невозможно. Поэтому в ответ на письмо С. И. Танеева с критикой «Евгения Онегина» композитор с горячностью писал: «Несценично, так и не ставьте и не играйте…Мне нужны люди, а не куклы; я охотно примусь за всякую оперу, где, хотя и без сильных и неожиданных эффектов, но существа, подобные мне, испытывают ощущения, мною тоже испытанные и понимаемые». Старые, рутинные каноны оперного театра, где в условных ситуациях с неестественным пафосом взаимодействуют короли и фараоны, герцоги и кардиналы, графы и маркизы, Чайковский едины по отношению к реальной жизни ложью и добавила, что «эта-то ложь мне противна». Окончание письма к своему бывшему ученику более чем категорично: «Вы спросите: да что же мне нужно? Извольте — скажу. Мне нужно, чтобы не было царей и цариц, народных бунтов, битв, маршей… Я ищу интимной, но сильной драмы, основанной на конфликте положений, мною испытанных или виденных, могущих задеть меня за живое».
Сочиняя музыку на пушкинский сюжет, далекий от традиционных либретто оперных спектаклей, Петр Ильич старался избежать исполнения своего романа с музыкой «куклами», а потому и писал Н. Г. Рубинштейну, что постановка «Евгения Онегина» «именно в консерватории есть моя лучшая мечта». Он верил, что менее опытные в вокальном отношении, но искренние в чувствах учащиеся консерватории донесут живую суть и смысл его музыки, создадут на сцене лирическую драму, а вместе с ней и подлинную жизнь намного лучше, чем это сделали бы маститые оперные профессионалы.
