Размышления о быстротекущей жизни, о ее превратностях, о любви и личном счастье, о музыке, которая вытесняла в нем все другие интересы и желания, не покидали его ни во Флоренции, ни в Женеве, Кларане, Лозанне и Вене, где побывал Чайковский до возвращения на родину. К этому времени нервное напряжение, связанное со столь необдуманной и крайне неудачной, почти нелепой женитьбой, прошло. Время, любимая работа и частая перемена мест отвлекли его от тяжелых воспоминаний. И если совсем недавно жизнь казалась ему бесперспективной и почти ненужной, то теперь он смотрел на нее совсем по-другому. Он и сам стал активно критиковать пессимистические идеи Шопенгауэра, с которыми подробно познакомился в то время. «Пока он доказывает, что лучше не жить, чем жить, все ждешь и спрашиваешь себя: положим, что он прав, но что же мне делать? Вот в ответ на этот вопрос он и оказался слаб. В сущности, его теория ведет весьма логически к самоубийству. Но, испугавшись такого опасного средства отделаться от тягости жизни и не посмев рекомендовать самоубийство как универсальное средство приложить философию к практике, он пускается в очень курьезные софизмы, силясь доказать, что самоубийца, лишая себя жизни, не отрицает, а подтверждает любовь к жизни. Это и непоследовательно и не остроумно».
Перемены в физическом и нравственном состоянии Петра Ильича были очевидны. Во время пребывания в Кларане он начал сочинять Скрипичный концерт. Это одно из самых оптимистических, светлых произведений композитора удивляет и исполнителей и слушателей поразительными по красоте, певучими мелодиями. Это касается и первой части, где главная и побочная темы, бесспорно, являются вершинами музыкальной лирики. Это же относится и ко второй части, «Канцонетте», которая словно бы воспроизводит в звуках тихую беседу человека наедине с собой. Блестящий финал, в котором классическая концертность формы обретает свое содержание в народно-песенном характере мелодического материала, завершает это симфонизированное, яркое в своей образности сочинение.
Не раз тогда вспоминал Петр Ильич слова своего великого собеседника Льва Толстого: «Музыка есть стенография чувств». Действительно, новая музыка и новые чувства появились теперь в душе композитора, который не без юмора писал брату Анатолию, показывая, что только теперь, вполне оправившись, научился объективно относиться ко всему, что надевал во время этого краткого сумасшествия. Тот человек, который в мае задумал жениться на А. И., в июне как ни в чем не бывало написал целую оперу, в июле женился, в сентябре убежал от жены, в ноябре сердился на Рим и т. д., — был не я, а другой Негр Ильич, от которого теперь осталась только одна мизантропия».
И все же композитор был не совсем прав: не «Только одна мизантропия» обрекла его на вынужденное полугодовое пребывание за границей, но и одержимость работой. При возвращении на родину в его творческом багаже кроме завершенных и уже высланных в Россию партитур Четвертой симфонии и оперы «Евгений Онегин» были пьесы для фортепиано, почти оконченная в эскизах фортепианная Соната и Скрипичный концерт, партитура которого была целиком написана в Кларане. А главное, он вернулся с новыми творческими замыслами.
Сначала он побывал в Каменке у сестры, где сочинил двадцать четыре маленькие детские пьесы — «Детский альбом». Затем по заочному приглашению фон Мекк гостил в ее имении Браилово, сочинив там шесть романсов. Здесь его настигло письмо от жены, «наполненное невообразимой чепухой», в котором она наконец соглашалась на развод. Однако композитора это послание оставило равнодушным — настолько он отдался музыке. Со снисходительным отношением и легкой иронией к самому себе Петр Ильич сообщил брату Модесту: «Вечером вчера сыграл чуть не всего «Евгения Онегина»! Автор был и единственным слушателем. Совестно признаться, но, так и быть, тебе по секрету скажу. Слушатель до слез восхищался музыкой и наговорил автору тысячу любезностей. О, если б все остальные будущие слушатели могли так же умиляться от этой музыки, как сам автор».
Там же, в Браилове, он написал первое свое духовное произведение — Литургию св. Ионна Златоуста. Взяв полный текст русской утренней службы в церкви, композитор сочинил пятнадцать номеров для четырехголосного смешанного хора без сопровождения. Начиная работу над Литургией, он поделился мыслями с хозяйкой имения — Надеждой Филаретовной: «Я признаю некоторые достоинства за Бортнянским, Березовским и проч., но до какой степени их музыка мало гармонирует с византийским стилем архитектуры и икон, со всем строем православной службы!..» Видимо, поэтому Чайковский в своем сочинении стремился возродить характер отечественного партесного пения, плавные мелодические интонации, воссоздать широкий план, красочную фресковость, хотя понимал, что отступает от сложившихся церковных канонов.
