Положение, в котором очутился Петр Ильич, представилось ему схожим с ситуацией в пушкинском романе. Очевидно, это и сыграло свою роковую роль в поспешном и необдуманном решении. Не будет ли он сам, отвергнув, как герой романа, любовь молодой девушки, через много лет раскаиваться в своем поступке и сожалеть о несостоявшемся счастье, которое сейчас, говоря словами великого поэта, было «так возможно, так близко»? Близкий друг Петра Ильича Н. Д. Кашкин писал: «Нужно было очень хорошо знать Чайковского, чтобы понять ту тесную связь, какая у него устанавливалась между его собственным существованием и жизнью героев тех произведений, над которыми он в данное время работал».
Он ответил, и переписка завязалась. А дальше… Дальше все было словно во сне: 20 мая он посетил ее дома первый раз, на другой день снова, а еще через день сделал ей предложение…
С того времени прошло менее года, но он теперь даже представить не мог: как все это могло случиться?! Ведь он решился соединить свою судьбу с почти незнакомой женщиной практически сразу: не думая, не рассуждая, не узнав как следует свою нареченную.
И теперь он твердо помнил, как послал три письма. Первое, короткое, — отцу: «Дорогой и милый папочка! Ваш сын Петр задумал жениться. Женюсь я на девице Антонине Ивановне Милюковой. Она бедная, но хорошая и честная девушка, очень меня любящая…» Второе, более длинное и по-мужски откровенное, — брату Анатолию: «…я женюсь на девушке не особенно молодой, но вполне порядочной и имеющей одно главное достоинство: она влюблена в меня, как кошка». Третье письмо было отправлено Надежде Филаретовне.
Петр Ильич мысленно представил себе день венчания: церковь св. Георгия на Малой Никитской, что напротив консерватории, брата Анатолия, друзей и знакомых, всю церемонию бракосочетания, а за ней длинный и утомительный свадебный завтрак с криками «горько!» и многочисленными поздравлениями… Потом вокзал, шумное прощание и поезд, унесший его и молодую жену в Петербург. Там их тоже встретили поздравления, гулянья, посещение какого-то увеселительного заведения на Крестовском острове, затем длинный ужин с разговорами и тостами…
Антонина Ивановна была безмерно весела, общительна, делала все, чтобы угодить Петру Ильичу. Но это не касалось заботы о нравственном самочувствии мужа, а выражалось в неестественной предупредительности и назойливом внимании, от которых он только утомился и увял. В таком состоянии он провел неделю, принимая гостей или направляясь в гости, был постоянно среди людей, вел бесконечные разговоры за столом или около него, постоянно кого-то встречал и провожал.
Затем молодожены направились к матери Милюковой, жившей в принадлежавшей ей деревеньке Клинского уезда Московской губернии. То, что Чайковский увидел там, заставило сжаться его сердце. Он, привыкший с детства к мягкости, доброте и доверительности в семейных отношениях, неожиданно столкнулся с нескрываемой неприязнью между родственниками своей жены. Чайковский был поражен и обескуражен. Сразу после трехдневного пребывания в гостях взволнованно писал сестре, что его жена «принадлежит к очень странному семейству, где мать всегда враждовала с отцом и теперь после его смерти не стыдится всячески поносить его, где эта же мать ненавидит (!!!) некоторых из своих детей, где сестры друг с другом пикируются, где единственный сын в ссоре с матерью и со своими сестрами и т. д. и т. д. Ух, какое несимпатичное семейство!»
С глубокой тревогой он обращается и к фон Мекк: «Мне показалось, что я, или по крайней мере лучшая, даже единственно хорошая часть моего я, т. е. музыкальность, — погибла безвозвратно. Дальнейшая участь моя представлялась мне каким-то жалким прозябанием и самой несносной комедией».
Счастья и покоя супружеская жизнь композитору не принесла. «Я переживаю в самом деле тяжелую минуту жизни. Однако ж чувствую, что мало-помалу свыкаюсь с новым положением. Оно было бы совсем ложно и невыносимо, если б я в чем-нибудь обманул жену, но я ведь предупредил ее, что она может рассчитывать только на мою братскую любовь. Жена моя в физическом отношении сделалась мне безусловно противна. Я уверен, что впоследствии когда-нибудь атаки возобновятся, но теперь попытки были бы бесполезны», — писал Чайковский брату Анатолию Ильичу 11 июля.
Попытка изменить свою природу насильственно едва не кончилась для него трагически. Он испытал тяжелейшее нервное потрясение.
Надежда Филаретовна, глубоко огорченная безнадежным отчаянием Петра Ильича, пыталась утешить и поддержать его. В ее письмах этого периода был и совет не принимать все трудности так близко к сердцу, «вернее, сказать по-русски, махнуть на них рукою, примириться, а затем привыкнуть… это все-таки легче, чем постоянно сознавать что-нибудь дурное и терзаться им». Он пытался следовать ее совету. Надеялся, что появится привычка, которая, как говорил Пушкин, «свыше нам дана: замена счастию она!». Ведь привык же он к своим консерваторским занятиям, казавшимся порой ему величайшим из бедствий.
