Чайковский полностью

«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», — говорил Гораций. Петр Ильич со всей ясностью ощущал справедливость слов римского поэта. Действительно, прожитые годы изменили образ мыслей, оказали влияние на мировоззрение. В манере поведения и внешнем облике композитора теперь можно было угадать его постоянное душевное напряжение и опустошенность. Он и сам чувствовал разницу между собой двадцатипятилетним, который зимой 1866 года, полный мечтаний, покинул Петербург, и тем человеком, который ехал теперь в противоположном направлении с дорого давшимся ему жизненным опытом и нелегкими, порой горькими думами.

«…Я хотел быть не только первым композитором в России, но в целом мире, — вспоминал самого себя Петр Ильич, — я хотел быть не только композитором, но и первоклассным капельмейстером; я хотел быть необыкновенно умным и колоссально знающим человеком; я также хотел быть изящным и светским и уметь блистать в салонах; мало ли чего я хотел! Только мало-помалу, ценою целого ряда невыносимых страданий, я дошел до сознания своей настоящей цены… Сколько времени нужно было мне, чтобы прийти к убеждению, что я принадлежу к категории неглупых людей, а не к тем, ум которых имеет какие-нибудь особенно выдающиеся стороны? Сколько лет мне нужно было, дабы понять, что даже как композитор — я просто талантливый человек, а не исключительное явление… Говорят, что я чуть не гениален??? Вздор».

«Медленно, тихими, но верными шагами слава придет, если суждено мне удостоиться ее, — размышлял Чайковский. — История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имен, гремевших в свое время, теперь канули в пучину забвения. Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками… Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою скромную роль, что моя вера в справедливый суд будущего непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение той долей славы, которую уделит мне история русского искусства».

Петр Ильич надолго задумался. А много ли сделано ради развития и утверждения русской музыки? Перечень сочинений, созданных за годы московской жизни, был внушительным. Но все ли они художественно равноценны? Композитор начал придирчиво «взвешивать на весах» свои творения.

Симфонии… Их уже четыре. Петр Ильич остановился на Первой — «Зимние грезы».

«Симфонию эту я очень люблю, — мысленно при-к шалея себе ее автор. Потом, немного подумав, добавил: — Это мое сочинение, хотя оно во многих отношениях очень незрело, но, в сущности, содержательнее и лучше многих других, более зрелых».

Оценивая музыку Второй, Чайковский решил, что она во многом не удалась и ее надо переделать:

«Если мне удастся поработать, — прикидывал композитор, — у меня выйдет вместо незрелой и посредственной симфонии хорошая».

Третья… Над ней Петр Ильич размышлял недолго:

«Симфония эта не представляет никаких особенно удачно изобретенных идей, но по части фактуры она шаг вперед. Всего более я доволен первою частью и обоими скерцо…»

Четвертая… Его последнее и выстраданное детище. Исполненная впервые восемь месяцев назад в Москве, она имела успех весьма средний. В прессе не было почти никаких отзывов — только небольшая сочувственная заметка С. Флерова в газете. Какова в дальнейшем будет судьба этого дорогого для него сочинения?

А оперы? Три из них поставлены: «Воевода» — в московском Большом театре, «Опричник» и «Кузнец Вакула» — в петербургском Мариинском. Но главное сейчас — «Евгений Онегин», опера, исполнения которой он так ждет. Первый акт был разучен в консерватории Н. Г. Рубинштейном еще весной, и теперь премьера близка. Петр Ильич волновался за ее будущее не менее, чем за судьбу Четвертой симфонии. При этом даже сомневался в том, что публика поймет оперу и примет ее хорошо:

«Мне кажется, что она осуждена на неуспех и на невнимание массы публики. Содержание очень бесхитростно, сценических эффектов никаких, музыка, лишенная блеска и трескучей эффектности… «Онегин» в театре не будет интересен. Поэтому те, для которых первое условие оперы — сценическое движение, не будут удовлетворены ею. Те же, которые способны искать в опере музыкального воспроизведения далеких от трагичности, от театральности, обыденных, простых, общечеловеческих чувствований, могут (я надеюсь) остаться довольны моей оперой».

Петр Ильич вспомнил и «Лебединое озеро».

«Мне давно хотелось попробовать себя в этого рода музыке», — подумал композитор.