Однако совет Надежды Филаретовны не возымел действия. Семейная жизнь становилась невыносимой. Он вполне осознал ошибочность своего поспешного решения. Ограниченность и узость интересов жены, ее заурядность действовали на него отупляюще. Целый месяц со дня свадьбы Чайковский не сочинял. На столе лежали без движения эскизы оперы «Евгений Онегин» и уже законченная, но еще не инструментованная Четвертая симфония, ставшая определенным итогом его раздумий о жизни и даже прямым отголоском реальных событий в его биографии. Бесконечные мрачные размышления композитора, в которые постоянно вплеталась мысль о фатуме, о роковом стечении обстоятельств, вызвали глубокую депрессию, привели к решению уйти из жизни. Петр Ильич содрогнулся, вновь представив тот страшный день в конце сентября, когда поздно вечером, никем не замеченный, он вышел из дома, находящегося на Кудринской площади Садового кольца, и пошел в сторону Москвы-реки, протекавшей метрах в пятистах от его жилища. Почти бессознательно он вошел по пояс в ледяную воду.
Потом уже, поверяя обо всем случившемся Н. Д. Кашкину, он расскажет, что, зайдя в воду, «оставался там так долго, как только мог выдержать ломоту в теле от холода». «Я вышел из воды с твердой уверенностью, что мне не миновать смерти от воспаления или другой какой-либо простудной болезни… Здоровье мое оказалось, однако, настолько крепким, что ледяная ванная прошла для меня без всяких последствий».
Но последствия этого поступка были, и тяжелые: нервное расстройство и полная невозможность работать. Через несколько дней, как запомнилось Модесту Ильичу, он «в состоянии близком к безумию» выехал в Петербург. На платформе Николаевского вокзала его встречал Анатолий Ильич. Он с трудом узнал старшего брата — так сильно тот изменился за прошедший месяц. Сильно обеспокоенный состоянием брата, он сразу же увел его в ближайшую к вокзалу гостиницу. Едва они вошли в номер, как у Петра Ильича начался нервный припадок и он потерял сознание. Потянулись десять тягостных дней выздоровления, после которых оба немедленно выехали за границу.
Внезапный отъезд Петра Ильича из Москвы, а потом за границу обсуждали, по словам Кашкина, «вкривь и вкось». Но и родственники и друзья поддержали тогда Чайковского в трудном положении и материально и морально, приняв на себя злословие и насмешки. Апухтин писал: «…чтоб ты, чьим именем будет гордиться страна, в которой ты родился, преклонял голову перед разными иксами и газетами — это непонятно, бессмысленно… Да уйди ты от них ввысь, в твою творческую высь, откуда тебе они не только не будут видимы, но где ты должен игнорировать их существование, и брось оттуда новую «Бурю» или «Ромео»: пусть тяжесть твоей славы раздавит этих прохвостов!» Старый друг даже вложил в письмо свое стихотворение:
Постепенно «житейский холод» все более отступал от Чайковского. Время и перемена мест плодотворно повлияли на восстановление его душевного здоровья. Главное, что успокаивало его и приводило в хорошее расположение духа, было, по его убеждению, «средство, могущее заглушить» все невзгоды: «…это — труд». Петр Ильич интенсивно работал и над симфонией и над оперой.
Взвесив и обдумав события своей жизни за последний год, Чайковский твердо решил разойтись с женой. Иначе он будет не в состоянии сочинять, иначе ему придется оставить свое призвание, которое он выстрадал, и перестать быть самим собой. Он принял решение взять на себя заботы о благосостоянии жены, считая, что это будет плата за то, что вступил в брак с женщиной, не любя ее.
Чайковский часто бродил по улицам и площадям утренней Флоренции, наблюдая, как в городе просыпается жизнь. И в нем самом под воздействием шумных и ярких итальянских улиц совершалось чудесное превращение: тягостные ночные думы уходили прочь, уступив место мыслям о новых свершениях и о судьбе только что законченного «Евгения Онегина». Партитуру оперы он уже выслал Николаю Григорьевичу Рубинштейну, ее будущему первому постановщику и дирижеру.
Чайковский преклонялся перед Пушкиным. Его знание жизни, характера русского человека, тонкое понимание русской природы, музыкальность стиха вызывали у композитора восхищение.
Композитор был, безусловно, еще под впечатлением недавно завершенной работы. Но не только потому, что впрямую соприкоснулся с гениальной поэзией Пушкина. И сюжет и музыка были близки его тогдашнему состоянию. И хотя он назвал «Евгения Онегина» «лирическими сценами», внутренний психологический напряженный драматизм зазвучал в опере подлинной глубиной и страстью.
