С первого же дня прибытия Чайковского в чешскую столицу начались репетиции его концерта, а затем и оперы. Сердечная атмосфера в кругу чешских музыкантов чрезвычайно способствовала работе. Дворжак, находящийся, по словам Петра Ильича, «в полном расцвете своего таланта», сопутствовал русскому композитору во всех его делах. Их встреча доставила обоим музыкантам много радости. Чайковский рассказал Дворжаку о популярности его музыки в Париже и о творческих симпатиях Колонна к чешскому композитору. Поведал о своих хлопотах по устройству его концертов во французской столице. Дворжак, растроганный отношением своего русского коллеги, подарил ему свою фотографию с надписью: «Незабываемому другу Петру Ильичу Чайковскому Антонин Дворжак. Прага, 21 декабря 1888 г.».
Концерт Чайковского-дирижера прошел с большим успехом. Исполнялся Второй фортепианный концерт, сольную партию которого играл В. Л. Сапельников, впервые за рубежом звучала Пятая симфония. У композитора не было времени переживать свое выступление, так как почти сразу после концерта, 24 декабря, состоялась пражская премьера «Евгения Онегина». «Опера прошла отлично; постановка очень хорошая, певцы хороши тоже, а Татьяна такая, о какой я никогда и мечтать не мог», — рассказывал он в письме Надежде Филаретовне.
Пробыв в Праге одиннадцать дней, композитор вернулся в Россию. Успех «Онегина» за границей окрылял его.
«Овации были невероятные, и кажется, что опера очень понравилась», — оценивал свои впечатления Петр Ильич. Но в его размышления вкрадывалась и грустная нотка. Она была связана с Пятой симфонией. «Сыграв мою новую симфонию два раза в Петербурге и раз в Праге, я пришел к убеждению, что симфония эта неудачна. Есть в ней что-то такое отталкивающее, какой-то излишек пестроты и неискренность, деланность», — решил строгий к себе автор. Однако Чайковский не был до конца убежден в такой оценке и, чтобы проверить себя, включил симфонию в программу второго большого зарубежного турне, которое началось в последний день января следующего, 1889 года концертом в Кёльне.
Поездка эта во многом повторяла маршрут первого путешествия Петра Ильича по Европе. Сначала он также побывал в Германии и Швейцарии. Затем, как и первый раз, отправился в Париж и Лондон. Композитор чувствовал себя в роли дирижера теперь вполне уверенно, а потому включил в программу не только новую, Пятую симфонию, но вместе с ней и Четвертую. Немецкие слушатели тепло приняли вторично приехавшего к ним композитора-дирижера. В Кельне, Франкфурте-на-Майне, Дрездене, Берлине и Гамбурге Чайковского горячо приветствовали, а музыканты симфонических оркестров неоднократно исполняли в его честь туш. Растрогал Чайковского и Брамс, который «на целый лишний день остался, чтобы услышать симфонию…». В отношении этого сочинения у ее автора произошел перелом, и он писал в Россию: «…новая симфония моя имела огромный успех, и принимали меня там все как старого и любимого друга». «Самое же приятное то, что симфония перестала казаться мне скверной; я снова полюбил ее».
В Берлине он опять встретился с Дезире Арто. Петр Ильич ждал этого свидания еще и потому, что хотел услышать мнение о посвященных ей шести романсах, но прежде всего — чтобы побыть вместе с близким ему человеком. Окружающие знали об этом. «Единственное утешение — Арто, которую всюду со мной приглашают и которую я ужасно люблю», — не удержался от признания композитор. В течение всей недели, пока Чайковский находился в Берлине, они виделись каждый день.
В Париже у Петра Ильича не были запланированы концерты с его участием. Но в честь приезда ставшего знаменитым гостя Колонн включил в очередной концерт в Шатле тему и вариации из Третьей сюиты Чайковского. Автора поздравляли с большим успехом и находившийся в Париже Григ, и молодой польский пианист и композитор Падеревский, и французские музыканты Делиб, Дьемер и Массне. Особенно приятно Петру Ильичу было знакомство с композитором Жюлем Массне, лирическое дарование которого раскрылось в последние годы. Его оперы «Манон» и «Вертер» стали событиями в музыкальной жизни Парижа и оказали безусловное влияние на. французскую музыку. Показав себя, по словам композитора Ш. Брюно, «выдающимся выразителем любви» и создав оригинальный музыкальный «язык нежности», Массне с восторгом относился к Чайковскому, находя в его музыке искреннюю выразительность психологической и лирической глубины настроения и переживаний человека. Их неоднократные встречи доставили большую радость обоим.
