Когда Петр Ильич покидал Париж, уже исполнилось два месяца его зарубежных странствий. Он безмерно тосковал по «голубушке» России. Еще десять лет назад в письме к Надежде Филаретовне композитор писал: «Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи». Петр Ильич говорил о «врожденной… влюбленности в русский элемент вообще»: «Напрасно я пытался бы объяснить эту влюбленность теми или другими качествами русского народа. Качества эти, конечно, есть, но влюбленный человек любит не потому, что предмет его любви прельстил его своими добродетелями, — он любит потому, что такова его натура, потому, что он не может не любить». Далее Чайковский делает резкий вывод: «…меня глубоко возмущают те господа, которые готовы умирать с голоду в каком-нибудь уголке Парижа, которые с каким-то сладострастием ругают все русское и могут, не испытывая ни малейшего сожаления, прожить всю жизнь за границей на том основании, что в России удобств и комфорта меньше. Люди эти ненавистны мне; они топчут в грязи то, что для меня несказанно дорого и свято».
Сердце Петра Ильича рвалось на родину. Поэтому, прибыв из Франции в Лондон и продирижировав там с огромным успехом Первым фортепианным концертом и Первой оркестровой сюитой, он уже на третий день покинул пределы Англии. Возвращался он, как и прежде, морским путем.
Закончились семь дней морского путешествия. Сойдя с парохода в Батуме, Петр Ильич на следующие сутки прибыл в Тифлис. Первые часы и дни ушли на рассказы и воспоминания о завершившемся турне по городам Европы. Теперь ностальгия, жгучее, чуть ли не болезненное чувство тоски больше не тревожили композитора. А воспоминания о выступлениях перед иностранной публикой, о своем дирижировании (это ведь тот же тяжкий труд, требующий отдачи всех эмоционально-психических сил), о неизменно восторженном приеме своей музыки — все это заставляло воспринимать поездку совсем в иных тонах. Да оно и неудивительно — таково свойство человеческой натуры. «…Память — одно из самых благодатных даров неба, — заключал он. — Для меня нет высшего наслаждения как погружаться в прошедшее. Воспоминания, как луч лунного света, имеют свойство озарять прошедшее как раз настолько, что все худое не замечается, что все хорошее кажется лучше».
Почти весь октябрь 1889 года Петр Ильич прожил в своей «московской резиденции», как он называл крошечную квартирку, снятую в Троицком переулке на Пречистенке. Приехал он в Москву в связи с подготовкой к торжественному юбилейному концерту, посвященному Антону Григорьевичу Рубинштейну и симфоническим собраниям Русского музыкального общества, которыми дирижировал. Узнав о пребывании Петра Ильича в Москве, А. П. Чехов обратился к нему с просьбой разрешить посвятить ему, своему любимому композитору, новый сборник рассказов — «Хмурые люди». Петр Ильич так был растроган просьбой писателя, творчеством которого интересовался с первых же его публикаций (характеризовал его как «очень крупную литературную силу», «будущий столп нашей словесности»), что вскоре навестил его. В двухэтажном особняке на Садово-Кудринской произошла их вторая встреча. Вспоминая свое знакомство, состоявшееся два года назад в Петербурге, в доме Модеста Ильича на Фонтанке, они обсуждали будущие творческие планы. Итогом встречи было решение создать вместе оперу по лермонтовской повести «Бэла» из романа «Герой нашего времени». После этой встречи писатель послал композитору свою фотографию и сборник рассказов, на фотографии надписав: «Петру Ильичу Чайковскому на память о сердечно преданном и благодарном почитателе Чехове», а на книге: «Петру Ильичу Чайковскому от будущего либреттиста». В сопроводительном же письме к подаркам добавил: «Очень, очень тронут, дорогой Петр Ильич, и бесконечно благодарю Вас. Посылаю Вам и фотографию, и книгу, и послал бы даже солнце, если бы оно принадлежало мне».
А Модесту Ильичу Антон Павлович спустя некоторое время написал: «Через полторы-две недели выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу. Я готов день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич, — до такой степени я уважаю его. Если говорить о рангах, то в русском искусстве он занимает теперь второе место после Льва Толстого, который давно уже сидит на первом. (Третье я отдаю Репину, а себе беру девяносто восьмое.) Я давно уже таил в себе дерзкую мечту посвятить ему что-нибудь. Это посвящение, думал я, было бы частичным, минимальным выражением той громадной критики, какую я, писака, составил о его великолепном таланте и какой, по своей музыкальной бездарности, не умею изложить на бумаге».
Длительное сахалинское путешествие не дало возможности писателю выполнить обещание — написать либретто, — и замысел новой оперы остался нереализованным. Но это не повлияло на теплые, искренние симпатии несостоявшихся соавторов.
