Глубоко симпатичен Чайковскому был Одоевский и своим стремлением сплотить, соединить все направления творческих композиторских сил. И тем, что продолжал убежденно пропагандировать глинкинские национальные традиции, без которых не могла развиваться дальше отечественная музыкальная культура. Этот знаменитый писатель — публицист, критик, не раз дававший свои отзывы на произведения Глинки, Серова, Верстовского, Даргомыжского, — почувствовал в молодом композиторе незаурядный талант. Еще в 1869 году, когда не было создано и исполнено ни одно из принесших славу композитору произведений, Одоевский в своем дневнике отметил: «…даровитый Чайковский».
«В силу ли внешней обаятельности Петра Ильича, вербовавшей ему в течение жизни такую массу доброжелателей, в силу ли тонкого чутья знатока, угадавшего в начинающем композиторе грядущую его славу, князь отличил его между всеми и с исключительной симпатией принял под свое покровительство. Петр Ильич был горд этим вниманием и в оплату хранил всю жизнь чувство благоговения к памяти светлого старца, с такой любовью поощрявшего его первые шаги на поприще композитора», — напишет впоследствии Модест Ильич.
После приезда во вторую российскую столицу Петр Ильич ближе познакомился с самим городом, где ему предстояло, по-видимому, провести долгие годы.
Москва удивила Чайковского происшедшими изменениями. С тех пор как он впервые посетил этот город, минуло восемнадцать лет. Едва ли в восемь лет он мог запомнить все увиденное, но все же некоторые здания и отдельные характерные части старой столицы остались в его памяти, иные он, казалось бы, вспоминал, вглядываясь в панораму города. Хотя многое еще оставалось от прошлого — низкие, приземистые дома, бесчисленные закоулки и тупики, неблагоустроенные улицы, — все же новое вторгалось достаточно энергично и было связано с начавшимся капиталистическим развитием страны. В Москве возникали огромные кирпичные корпуса новых фабрик и заводов. В городе появилось большое число торговых рядов. Они протянулись вдоль Красной площади, от Никольской улицы до Москворецкой набережной, и разделялись на Верхние, Средние и Нижние. Здесь располагались многочисленные магазины, модные лавки и крохотные палатки. Вывесок было мало, зато в течение всего дня со всех сторон неслись громкие крики зазывал. Вечерние же улицы Москвы оживлялись фонарями, теперь их вместо конопляного масла заправляли «фотогеном» или «петролеумом» — керосином.
Но как бы ни менялась Москва, вбирая в себя все новые и новые здания и новых людей, все так же прекрасен был древний Кремль. Направляясь на службу или по делам в центр города, Петр Ильич часто поглядывал с непреходящим восхищением на его зубчатые стены, башни, терема и золотые купола. Какую же радость испытывал музыкант, когда в престольные праздники над Москвой перекликались многоголосые звоны всех «сорока сороков» московских церквей!
Звон начинался в Кремле первым мощным ударом главного колокола на Иване Великом. Звонарь на колокольне бил в большой колокол дважды, выдерживая паузу до тех пор, пока не утихнет торжественный звук предыдущего удара. Потом неторопливо, один за другим, следовали отдельные размеренные гулкие удары. Голос большого колокола постепенно усиливался и нарастал, могучий звон Ивана Великого плыл над Москвой. И вдруг, словно высоко в небе, как чистые птичьи голоса, начинали весело вызванивать маленькие колокола, превращая наступающий день в безмерно радостное и звонкое ликование! И сразу, словно наяву, перед глазами Чайковского возникла финальная сцена оперы «Жизнь за царя». Вот откуда родилось гениальное глинкинское «Славься!».
Музыка Глинки продолжала волновать молодого Чайковского. С каждым годом он все более ощущал значение его творчества в истории русской музыкальной культуры. Етинку в музыке можно было сравнить только с Пушкиным в русской литературе. Как и поэзия Пушкина, музыка Глинки стала и завершением важнейшего этапа развития отечественной художественной культуры и блистательным началом нового, великого творческого пути в русской музыке. И если Ломоносов и Державин, Карамзин и Батюшков, Жуковский и Крылов, а с ними и другие писатели и поэты XVIII и начала XIX века подготовили расцвет пушкинского творчества, то Березовский, Пашкевич и Козловский, Бортнянский, Алябьев, Гурилев и Варламов, Кавос и Верстовский предвосхитили появление гениального творчества Глинки. Вот почему, когда в концертах РМО исполнялись произведения автора «Жизни за царя» и «Руслана и Людмилы», в зале среди публики почти всегда можно было увидеть Петра Ильича. Часто он слушал музыку с раскрытыми нотами в руках. Сочинения Глинки были ярким и убедительным материалом, которым он пользовался при обучении своих воспитанников. Он не мыслил преподавание в консерватории без опоры на творчество Етинки.
