Чайковский любил зиму. Морозные дни, когда стыли руки, не заставляли его сжиматься от холода и, главное, не вызывали апатию и хандру. Скорее, наоборот: родившись в суровом приуральском крае, он воспринимал зиму как сказочно-фантастический пейзаж, как время года, когда природа отдыхает от бурного цветения и человек вместе с ней погружается в задумчивое и мечтательное созерцание, которое с особенной силой проявляется во время долгого зимнего пути. Эта тема звучала в русском искусстве еще со времен Пушкина. Первая часть четырехчастной симфонии так и называется — «Грезы зимнею дорогой».
Композитор с первых же тактов музыки рисует звуками тихий зимний день: на фоне легкого скрипичного тремоло флейта и оттеняющий ее фагот негромко напевают простую песенную мелодию народного склада. За ней появляется вторая мелодия, побочная, — также песенного характера. В диалоге между собой они то контрастируют, то сливаются в единое целое, выражая драматические и лирические стороны жизни. Первая часть заканчивается таинственно-настороженным звучанием оркестра на пианиссимо.
Вторая — «Угрюмый край, туманный край!» — представляет собой изумительную по красоте картину северной природы. Музыка этой части, безусловно, навеяна впечатлениями поездки на Валаам. В этой части он использовал и отдельные эпизоды из увертюры «Гроза»: оттуда взят живописный фрагмент музыкального пейзажа. Нежное, как бы акварельное звучание инструментов оркестра завершает вторую часть симфонии, являющуюся своего рода русской «северной элегией».
Стремительное Скерцо и финал, в котором использована популярная тогда народная песня «Я посею ли млада-младенька», завершают Первую симфонию Чайковского, создавшего самобытное произведение русской музыки, в которой удивительно гармонично сочетаются лирико-драматические и эпические черты.
«Симфонию эту
Когда Чайковский заканчивал Первую симфонию, он не только внутренне слышал написанные ноты, но и пытался представить их звучание наяву — в концертном зале, в исполнении оркестра. Естественно, мысли его возвращались к А. Г. Рубинштейну, который оставался для него музыкантом непререкаемого авторитета и, по его мнению, всемогущим человеком в самых высоких музыкальных и общественных сферах. Антону Григорьевичу в первую очередь и хотел показать свое первое большое и самостоятельное сочинение. Чайковский мечтал о том, что организатор концертов РМО заинтересуется его симфонией и продирижирует ею.
Петр Ильич не случайно связывал свои надежды с А. Г. Рубинштейном: он являл собой Петербург музыкальный, который был столицей музыкальной жизни России. Поэтому молодому композитору, естественно, хотелось показать новое произведение петербургским друзьям, музыкантам, петербургской публике. И вот, проездом из Петергофа в Москву, Чайковский задерживается на несколько дней в Петербурге и с рукописью еще не совсем оконченной симфонии ищет встречи со своим бывшим учителем.
Встреча состоялась. На ней присутствовал и другой педагог Петра Ильича — Н. И. Заремба. Недавний выпускник консерватории с волнением выслушал мнение строгих профессоров. Обоим симфония не понравилась. Следует отметить, что Рубинштейну и Зарембе не понравились как раз те фрагменты, которыми так дорожил их создатель. Видимо, творческое развитие Чайковского все дальше уходило от канонов, созданных композиторами XVIII — начала XIX веков, кои непреклонно исповедовали его бывшие педагоги. Критические замечания Рубинштейна и Зарембы были не очень справедливы — в душе молодого композитора появились сомнения в правоте своих собеседников. Петр Ильич был раздосадован и разочарован тем, что оба его педагога даже не попытались вдуматься и творчески осмыслить его художественные намерения. Но все же авторитет педагогов заставил его заглушить сомнения, и Чайковский принял решение сделать вторую редакцию симфонии.
