Вероятно, появление перед оркестром молодого композитора не было случайным. Он понимал гармоничное единство процесса создания музыки и ее исполнения, знал, сколь значительно зависят композитор и его творения от истолкования музыки исполнителем. Чтобы воспроизвести ее, надо понять идею произведения. Композитор желал, чтобы его музыка звучала так, как она задумывалась, создавалась и мыслилась сочинителем. Ту же проблему решали Вебер и Берлиоз, Лист и Вагнер, а в России — Балакирев и Антон Рубинштейн, когда брали в руки дирижерскую палочку. Ощутив необходимость предложить слушателям авторскую версию исполнения, именуемую интерпретацией, Чайковский не без внутреннего волнения встал за дирижерский пульт. Встал еще и потому, что много было в то время капельмейстеров старой формации, которых не беспокоили вопросы творческой индивидуальности автора, концепция и своеобразие исполняемого сочинения. Он хорошо понимал, что записанные композитором ноты — это еще не вся музыка. Поэтому для ее творческого воссоздания необходим или такой посредник, как талантливый дирижер, который может постигнуть суть исполняемого сочинения, или сам автор. И он решился.
«…Вышел Петр Ильич… и я с первого взгляда увидел, что он совершенно растерялся, — вспоминает присутствовавший на этом концерте Н. Д. Кашкин. — Он шел между местами оркестра, помещавшегося на сцене, как-то пригибаясь, точно старался спрятаться, и когда, наконец, дошел до капельмейстерского места, то имел вид человека, находящегося в отчаянном положении. Он совершенно забыл свое сочинение, ничего не видел в партитуре и подавал знаки вступления инструментам не там, где это было действительно нужно. К счастию, оркестр так хорошо знал пьесу, что музыканты не обращали внимания на неверные указания и сыграли «Танцы» совершенно благополучно…». Конечно, опытные оркестранты не только хорошо сыграли произведение, но и, как водится, достаточно посмеялись по этому поводу. Однако и промахи начинающего капельмейстера и юмористическая реакция на них музыкантов остались их общим маленьким секретом: в публике замешательства дирижера никто не заметил. Более того, в «Московских ведомостях» появилась заметка: «Третья часть концерта началась сочинением профессора консерватории П. И. Чайковского «Танцы из оп. «Воевода». В большом зале театра пьеса показалась нам еще эффектнее… Публика много аплодировала и несколько раз вызывала г. Чайковского».
Видимо, это выступление и стало тем рубиконом, который с большим волнением и с вполне понятными дирижерскими издержками все же перешел вступающий в пору творческой зрелости композитор. Преодолеть же врожденную застенчивость ему удалось не сразу. Прошли годы, пока Чайковский окончательно избавился от неуверенности и чувства неловкости за дирижерским пультом. И только тогда он стал в самом процессе управления оркестром находить для себя величайшее артистическое наслаждение. Но в тот день ему было необходимо прежде всего победить себя, свою робость и волнение.
Петр Ильич остался недоволен своим первым московским выступлением. После концерта он долго переживал свою, как ему казалось, неудачу, которую со стороны никто не заметил.
Чайковский не стремился к публичному успеху за дирижерским пультом на концертной эстраде, не жаждал громкой славы и шумных оваций. Всей своей жизнью он утверждал, что искусство отнюдь не пустое развлечение. И он мог бы, как Бальзак, сказать, что идейная убежденность художника делает его «равным государственному деятелю, а быть может, и выше его…». Но для этого, пишет автор «Человеческой комедии», нужна «полная преданность принципам». Свои художественные принципы и убеждения Чайковский непрестанно отстаивал всю жизнь.
«Ах, Модинька, чувствую потребность излить в твое артистическое сердце мои впечатления. Если бы ты знал, какая певица и актриса Арто!! Еще никогда я не был под столь сильным впечатлением артиста, как на сей раз. И как мне жаль, что ты не можешь слышать ее и видеть! Как бы ты восхищался ее жестами и грацией движений и поз!»
Даже такое доверительное и эмоциональное послание младшему брату не выражает вполне тех романтических чувств, которые захватили молодого композитора в ту знаменательную для него весну. Один раз на своем жизненном пути он встретил ту, которую неосознанно ждал и которая воплотила в себе его идеал, — Дезире Арто, вероятно, могла составить его счастье. Она покорила Петра Ильича не только своим обликом, но безусловным талантом и тонкой душевной организацией.
Певица Маргерит Жозефин Дезире Арто в 1868 году была приглашена в Москву в итальянскую оперную труппу. Француженка по национальности, она родилась и получила музыкальное образование в Париже, где ее педагогом по вокалу была знаменитая Полина Виардо, которую, встретив однажды, на всю жизнь полюбил Тургенев. Любимая женщина так и не стала женой русского писателя, однако отношения их сохранили чистоту и прелесть истинной дружбы.
