Теперь ее ученица встретилась в России с Чайковским. Это произошло поздно вечером на артистическом ужине, устроенном восторженными почитателями певицы после ее бенефиса на сцене Большого театра. Чайковский был восхищен ее блестящим вокальным стилем, виртуозностью пения, отточенностью фразировки и удивительной выразительностью созданного на сцене образа. Искусство Дезире Арто высоко ценили Мейербер и Берлиоз. Театры Италии, Франции, Англии, Германии, Польши с радостью приглашали ее участвовать в спектаклях. Но, пожалуй, самый восторженный прием ей оказала московская публика. «Для многих из тогдашней музыкальной молодежи, прежде всего для Петра Ильича, — свидетельствует Ларош, — Арто явилась как бы олицетворением драматического пения, богиней оперы, соединившей в одной себе дары, обыкновенно разбросанные в натурах противоположных». Вместе с тем профессионалы отмечали и ее высокую музыкальную культуру. «Интонировавшая с безукоризненностью фортепиано и обладавшая превосходной вокализацией, она ослепляла толпу фейерверком трелей и гамм, и должно сознаться, что значительная часть ее репертуара была посвящена этой виртуозной стороне искусства; поднимала и низменную подчас музыку на высокий художественный уровень», — писал, в частности, Г. Ларош.
Еще не отрешившись от волшебства театрального действа, Чайковский вошел в ярко освещенный зал. Окруженная почитателями и поклонниками, в скромном вечернем туалете, Дезире Арто ничуть не была похожа на ту блистательную героиню, которая всего полчаса назад на сцене казалась такой недоступной и величественной. Чайковский ожидал встретить оперную диву, а увидел изящную молодую женщину с неправильными, но удивительно привлекательными чертами лица. Но при этом (прав Ларош!) «она покоряла сердца и мутила разум наравне с безукоризненной красавицей. Удивительная белизна тела, редкая пластика и грация движений, красота рук, шеи были не единственным оружием: при всей неправильности лица в нем было изумительное очарование…».
Чайковского представили Арто. Слегка смутившись, он наклонился и поцеловал ее руку. Выпрямившись, взглянул в добрые, внимательные и ласковые глаза и понял, что Дезире Арто покорила его не только как певица, но и как женщина.
После ужина, направляясь к дому, он все время слышал ее голос. Шел и повторял про себя ее имя. Да ведь имя Дезире по-французски означает «желанная»! С этого вечера он постоянно вспоминал встречу с этой очаровательной женщиной. Но он не знал, что и она обратила на него внимание.
Еще находясь под впечатлением этого знакомства, Чайковский выехал на две недели по делам в Петербург.
Директор Московской консерватории ценил талант своего педагога, понимал, что ему для решения творческих и различных жизненных проблем необходимо отлучаться из Москвы, и не препятствовал частым поездкам в Петербург. В «граде Петра» композитор пробыл две недели и, по его словам, «время… провел очень приятно». Он встретился наконец с композиторами «Могучей кучки». Ведь с главой кружка он познакомился в начале 1868 года, когда Мидий Алексеевич Балакирев приезжал в Москву, а с идеологом и пропагандистом сообщества петербургских композиторов Владимиром Васильевичем Стасовым — еще в конце прошлого, 1867 года.
Первая встреча произошла 28 марта 1868 года в доме № 84 на Невском проспекте, в квартире Римского-Корсакова. Чайковский, по словам Н. А. Римского-Корсакова, «оказался милым собеседником и симпатичным человеком, умевшим держать себя просто и говорить как бы всегда искренне и задушевно. В первый вечер знакомства, по настоянию Балакирева, он сыграл нам 1-ую часть своей симфонии, весьма понравившуюся нам, и прежнее мнение наше о нем переменилось и заменилось более симпатизирующим, хотя консерваторское образование Чайковского представляло все-таки значительную грань между ним и нами…». Последним словам не приходится удивляться: члены балакиревского кружка активно противостояли академическому направлению в музыке, центрами которого были Русское музыкальное общество и консерватория во главе с А. Г. Рубинштейном, чьим воспитанником был приехавший из Москвы Петр Ильич. «Балакиревцы» критиковали «консерваторов» за чрезмерную приверженность к классическим традициям и проявляющееся порой непонимание национального своеобразия русской музыки. В пылу полемики члены «Могучей кучки» ставили под сомнение необходимость профессионального образования, как сковывающего во многом творческую инициативу композитора. Поэтому не случайно Чайковский представлялся им поначалу неким «идейным» врагом. Но жизнь рассудила иначе: исторически одновременно и «балакиревцы» и Чайковский делали одно дело, создавая бесценный фундамент русской музыки и продолжая заветы великого Глинки, которого они одинаково почитали. Идя разными дорогами, исповедуя порой несхожие творческие принципы, они вместе создавали музыку глубоко демократическую.
