Вдохновитель и организатор «Могучей кучки» Милий Алексеевич Балакирев был удивительно яркой личностью, всесторонне образованным человеком, блестящим педагогом. «Познакомившись с Балакиревым, — признается Римский-Корсаков, — я впервые услыхал от него, что следует читать, заботиться о самообразовании, знакомиться с историей, изящной литературой и критикой». «Под руководством Балакирева началось наше самообразование, — вспоминает Ц. А. Кюи. — Мы переиграли в четыре руки все, что было написано до нас. Все подвергалось строгой критике, а Балакирев разбирал техническую и творческую стороны произведений. Все мы были юны, увлекались, критиковали резко…». А вскоре Николай Андреевич Римский-Корсаков стал профессором Петербургской консерватории, ее не кончая: «Я — автор «Садко», «Антара» и «Псковитянки», сочинений, которые были складны и недурно звучали, сочинений, одобряемых публикой и многими музыкантами, я был дилетант, я ничего не знал… Настояния друзей и собственное заблуждение восторжествовали… Я был молод и самонадеян, самонадеянность мою поощряли, и я пошел в консерваторию». Однако вскоре наступило прозрение, и тридцатилетний учитель по композиции и инструментовке сел за парту со своими учениками, чтобы овладеть сложным искусством контрапункта — полифонией: умением сочетать мелодически самостоятельные голоса. Его педагогами были петербургские профессора и один… москвич. Это был не кто иной, как Чайковский, которому его новый ученик высылал на оценку свои многочисленные упражнения. Петр Ильич искренне восхищался тем, что прославленный композитор и профессор консерватории, не оставляя педагогической деятельности, отдает столько сил и времени на школьные, по существу, занятия.
«Знаете ли, что я просто преклоняюсь и благоговею перед Вашей артистической скромностью и изумительно сильным характером, — писал из Москвы своему новому «ученику» Чайковский. — Все эти бесчисленные контрапункты, которые Вы проделали, эти шестьдесят фуг и множество других музыкальных хитростей — все это такой подвиг для человека, уже восемь лет тому назад написавшего «Садко», что мне хотелось бы прокричать о нем целому миру. Я прихожу в изумление и не знаю, как выразить мне бесконечное уважение к Вашей артистической личности».
После того как знакомство состоялось, Чайковский, заезжая в Петербург, обыкновенно появлялся у Балакирева, который заинтересовался москвичом больше, чем кто-либо из членов его кружка. Петр Ильич также искренне симпатизировал Милию Алексеевичу, не поддаваясь, однако, его могучей воле и влиянию, которое он оказывал в вопросах искусства на окружающих. Полушутя он даже говорил: «Балакирева я боюсь едва ли не более всех людей на свете». Однако это не помешало им (а может быть, помогло) завязать активную переписку, изобилующую советами и наставлениями главы балакиревского кружка, за которыми чувствуется любовь к таланту и личности своего более молодого собрата, ценимого им как явление в русской музыке.
Со временем Петр Ильич, интересуясь творчеством петербургских коллег, которых в шутку называл «якобинским кружком», ближе познакомился с музыкой и других его членов — Бородина и Мусоргского. Он был высокого мнения о музыкальном даровании Александра Порфирьевича Бородина, известного в ту пору ученого-химика, профессора медицинской академии, и говорил с негодованием друзьям, что Бородин, имея такой большой талант, талант признанный, так мало уделяет внимания композиции. Он был убежден, что это «своего рода преступление». Чайковскому нравились многие его сочинения: прелестной он называл его фортепианную «Серенаду», превосходной — Вторую симфонию. Позже сам дирижировал его Первой симфонией в концерте. Хотел бы продирижировать и оперой «Князь Игорь». Много содействовал он исполнению музыки Бородина в симфонических и камерных собраниях Московского отделения РМО. Не раз говорил Петр Ильич о своей симпатии к Александру Порфирьевичу, о том, что ему «чрезвычайно по душе была его мягкая, утонченная, изящная натура». Петр Ильич искренне скорбел по поводу его скоропостижной кончины.
