С Модестом Петровичем Мусоргским у Петра Ильича не сложились такие личные контакты, как с Балакиревым, Римским-Корсаковым или Стасовым. Однако Чайковский следил за его творчеством, с интересом слушал его музыку в концертах, внимательно изучал партитуры и клавиры его опер. А в последующие годы даже пришел к убеждению, что талант Мусоргского, по его мнению, много выше, чем у всех остальных членов балакиревского кружка, ибо этот композитор «говорит языком новым. Оно некрасиво, да свежо». Музыку Мусоргского Чайковский принимал не безусловно, как и сам Мусоргский — музыку Чайковского. Однако, исповедуя одни и те же идеологические, принципиальные установки, идущие от Глинки, — служение народу, демократизм, народно-песенная основа творчества, — они шли к единой цели. Точкой разногласия было их отношение к фольклору и претворение народно-песенных истоков в своей музыке. Мусоргский шел от первозданности русской народной песни — от ее крестьянского бытования. Чайковский же, превосходно зная и ценя подлинно крестьянские напевы, используя их, широко обращался к другому слою отечественного фольклора — городскому.
Разногласия между москвичом и петербуржцем вызывало также их отношение к специальному музыкальному образованию. Мусоргский отстаивал принцип самообразования и самосовершенствования, Чайковский же, будучи сам выпускником консерватории и испытав на себе пользу получения знаний в учебном заведении, проповедовал необходимость профессионального обучения.
Оба испытали на себе все тернии, которые стояли на пути передового движения русского искусства. Оба с болью и горечью читали уничижительные рецензии на свою музыку. Один из этих критиков, Цезарь Кюи, написавший немало ожесточенных, грубых филиппик в адрес многих сочинений Чайковского, резко напал на «Бориса Годунова» после премьеры оперы. Он назвал произведение незрелым, в котором «много бесподобного и много слабого»… Как два «главных недостатка» в опере он выделил «рубленый речитатив и разрозненность музыкальных мыслей, делающих местами ее попурриобразной»; при этом в заключение написал, что «недостатки произошли именно от незрелости, от того, что автор не довольно строго-критически отнесся к себе, от неразборчивого, самодовольного, спешного сочинительства, которое приводит к таким плачевным результатам гг. Рубинштейна и Чайковского».
Резкая и несправедливая критика Кюи преследовала Петра Ильича на протяжении многих лет и — кто знает, — может быть, усугубила нездоровье М. П. Мусоргского и приблизила его кончину в 42 года.
Вернувшись в Москву после знаменательной встречи и знакомства с балакиревцами, Чайковский и здесь пробыл недолго. «Летом еду за границу…» — сообщает он сестре в письме в середине апреля. А еще через два месяца Петр Ильич напишет: «Неделю прожил я в Берлине и вот уже пять недель в Париже…» И тут же упомянет о своем любимом времяпрепровождении в конце дня: «Вечер провожу в театре».
«Нужно отдать справедливость Парижу, — продолжает он, — нет в мире города, где бы столькие удобства и удовольствия жизни были доступны за столь дешевую цену. Театры здесь великолепны не по внешности, а по постановке, по умению производить эффекты удивительно простыми средствами. Например, здесь умеют удивительно хорошо разучить и поставить пиэсу, так что и без крупных актерских дарований пиэса производит гораздо лучший эффект, чем та же пиэса, исполненная у нас с такими колоссальными талантами, как Садовский, Шумский, Самойлов, но небрежно разученная, сыгранная без ансамбля.
Что касается музыки, то опять-таки скажу, что в различных операх, мною слышанных, я не встретил ни одного певца с замечательным голосом. Но какое тем не менее превосходное исполнение! Как тщательно все разучено, как все осмысленно в их исполнении, как серьезно все они относятся к самым незначительным подробностям, сумма которых, однако, и должна произвести надлежащий эффект. У нас и понятия не имеют о таком исполнении!»
Разумеется, такие выводы Петр Ильич делал с горечью. Ведь он создавал музыку для своей страны, ее театров и концертных залов. И ему мечталось, чтобы музыкальный и художественный уровень России не уступал Европе.
Хотя Чайковский, по его словам, «различные замечательности Парижа» узнал еще в первый приезд, а потому «не вел здесь жизни туриста», все же он, естественно, не удержался от того, чтобы не сравнить свои прежние впечатления с новыми. Он увидел огромное, почти завершенное здание «Гранд-опера», около фасада которого трудились рабочие, заканчивая замысловатый орнаментальный декор здания, устанавливая скульптурные группы и отдельные статуи. Даже в недостроенном виде здание производило впечатление тяжелой пышности и вычурности, являя собой символ Второй империи, доживающей свои последние годы.
