В французском искусстве, несомненно, начались изменения. Наступил благотворный перелом в отношении к инструментальной музыке, и в частности к симфонической, которая до конца шестидесятых годов была на втором, если не на третьем плане по отношению к музыкальному театру, который был и зрелищем, и развлечением, и местом приятного времяпрепровождения. Только Париж имел сорок пять театров, из которых в тридцати шли спектакли легкого жанра, как правило, с музыкой.
Инструментальные произведения К. Сен-Санса, С. Франка, Г. Форе, а также нового поколения молодых композиторов, объединившихся в группу единомышленников, руководимую д’Энди, начали привлекать внимание публики. А в это время там же, в Париже, в возрасте шестидесяти шести лет умирал в одиночестве от болезни, связанной с нервным истощением, крупнейший симфонист XIX века Гектор Берлиоз. В марте 1869 года его не станет.
Изменения коснулись и других видов искусства. Чайковский слышал отголоски недавно провозглашенного «Манифеста символистов», в котором Ж. Мореас обобщил внутреннее содержание творчества поэтов П. Верлена, С. Малларме, А. Рембо. Совсем недавно происходили бурные словесные баталии вокруг художников, выставивших свои картины в «Салоне отверженных», когда весь Париж возмущенно обсуждал картины Эдуарда Мане «Олимпия», «Завтрак на траве». Они и составят вскоре группу художников-импрессионистов. И хотя Петр Ильич с интересом относился ко всему происходящему вокруг него, все же он быстро устал от впечатлений и начинал тосковать по родной земле. Потому-то и признавался, «что для работающего артиста такая шумная, блестящая обстановка, как Париж, годится бесконечно менее», чем жизнь в России, среди ее лишенной декоративности и бесконечно милой его сердцу природы.
Возвращение на родину и лето, проведенное в семье Давыдовых со своими младшими братьями, было для Чайковского радостно вдвойне. Во время зимних или весенних каникул Петр Ильич обычно стремился к родным в Петербург, летом же его тянуло в Каменку.
После того как сестра Саша вышла замуж за Л. В. Давыдова и вместе с мужем переехала в родовое имение Давыдовых на Украину, недалеко от Киева, в Чигиринском уезде, он бывал там почти ежегодно. Чаще всего ему отводили мезонин зеленого флигеля, стоявший рядом со старым, уже немного обветшавшим барским домом. Это был тот самый флигель, в котором прежде останавливался Пушкин. Петра Ильича привлекали живописные берега реки Тясмины, несшей когда-то челны удалых запорожцев, отправлявшихся сражаться с крымским ханом.
Петра Ильича чрезвычайно радовала возможность провести лето вместе с любимой сестрой, дружба с которой после ее замужества и переезда в Каменку, а его — в Москву не только не прервалась, но еще более укрепилась. Они постоянно переписывались, он старался побывать у нее каждое лето. Чайковский чувствовал глубокую привязанность к умному и благородному Льву Васильевичу, ее мужу, любил их прелестных детей, боготворивших своего дядю. И поэтому уже зимой он начинал мечтать о предстоящем лете, о Каменке — единственном месте, где мог обрести душевный покой.
Он очень дорожил заботой, которую всегда проявляла к нему сестра, и особенно ее моральной поддержкой, нравственным утешением и тем, что она сочувствовала и поддерживала его тогда, когда решалась его судьба — быть или не быть ему музыкантом. Он мечтал когда-нибудь поселиться поблизости от нее.
Каменка для Петра Ильича была тесно связана и с дорогими ему именами Пушкина, Гоголя. Ведь мать Льва Васильевича, Александра Ивановна, была вдовой декабриста Василия Львовича Давыдова. Как и многие другие жены декабристов, она последовала за мужем в Сибирь и прожила там вплоть до его кончины. Только в 1856 году она вернулась в ту самую Каменку, откуда уехала в роковом 1825-м, после поражения декабрьского восстания. Приехала Александра Ивановна с детьми, которые родились в ссылке: четырьмя сыновьями, Алексеем, Василием, Львом и Николаем, и четырьмя дочерьми — Александрой, Верой, Елизаветой и Софьей. Слушать рассказы о декабристах, о Пушкине, бывавшем в Каменке и дружившем с ее мужем, членом Южного общества, о Гоголе, с которым очень дружна была Елизавета Васильевна, Петр Ильич мог бесконечно. Его поражала «вся необъятность нравственной красоты» этих женщин, хотелось «плакать и пасть к их ногам». Восхищаясь Александрой Ивановной, преклоняясь перед ней, он писал об этой удивительно мужественной и благородной женщине: «Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, — поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа».
Слушая воспоминания Александры Ивановны, ее дочерей Елизаветы и Александры, он заново переосмысливал многое. По-новому теперь читалось и послание великого Пушкина «В. Л. Давыдову», написанное в далеком 1821 году из кишиневского изгнания и ставшее в Каменке как бы семейной реликвией:
