Миссис Фишер была расстроена. Было много вещей, которые ей не нравились больше всего на свете, и одной из них было то, что пожилые люди воображали, что чувствуют себя молодыми, и вели себя соответственно. Конечно, они только воображали это, они только обманывали себя. Но какими плачевными были результаты. Сама она старела так, как и положено стареть людям, неуклонно и прочно. Никаких перерывов, никаких запоздалых воспоминаний и судорожных возвращений. Если после стольких лет она сейчас поддастся обману и совершит какой-нибудь неподходящий прорыв, это будет унизительно.
На второй неделе она была благодарна судьбе за то, что рядом не было Кейт Ламли. Было бы крайне неприятно, если бы в ее поведении что-то изменилось, если бы Кейт наблюдала за ней. Кейт знала ее всю свою жизнь. Она чувствовала, что может позволить себе расслабиться – тут миссис Фишер нахмурилась, глядя на книгу, на которой тщетно пыталась сосредоточиться, ибо откуда взялось это выражение? – гораздо менее болезненно перед незнакомцами, чем перед старым другом. Старые друзья, размышляла миссис Фишер, постоянно сравнивают человека с тем, кем он был раньше. Они всегда так делают, если человек развивается. Они удивляются такому развитию событий. Они оглядываются назад. Они ожидают покоя, скажем, после пятидесяти лет, до конца своих дней.
«С их стороны это полная чушь», – подумала миссис Фишер, пробегая глазами строчку за строчкой по странице, и ни одно слово из этого не доходило до ее сознания. Это обрекает человека на преждевременную смерть. Человек должен продолжать развиваться, не без достоинства, каким бы старым он ни был. Она ничего не имела против развития, против наступающей старости, потому что, пока человек жив, он не мертв – очевидно, решила миссис Фишер, а развитие, перемены, созревание – это жизнь. Что бы ей не понравилось, так это незрелость, возвращение к чему-то невнятному. Ей бы это очень не понравилось. И она чувствовала, что это может произойти, что ее беспокоило. Только в постоянном движении она могла отвлечься. Становясь все более беспокойной и не в силах больше сидеть взаперти, она все чаще и чаще бесцельно бродила по верхнему саду, на удивление Крохи, особенно когда та обнаружила, что все, что делала миссис Фишер, так это внимание пейзажу, собирание ягод, возвращение домой, после чего та снова приходила, срывала несколько сухих листочков с розоватых кустов и вновь удалялась.
В беседе с мистером Уилкинсом она находила временное облегчение, но, хотя он присоединялся к ней, когда мог, он не всегда был рядом, поскольку благоразумно распределял свое внимание между тремя дамами, а когда он был где-то в другом месте, ей приходилось самой справляться со своими мыслями. Возможно, именно из-за избытка света и красок в Сан-Сальваторе все остальные места казались темными. А Принс-оф-Уэльс-террас действительно казалась очень мрачным местом, куда хотелось вернуться – темная, узкая улочка, и ее дом, такой же темный и узкий, как улица, где на самом деле ничего нет. Золотых рыбок едва ли можно было назвать живыми, максимум – полуживыми и уж точно не молодыми, а кроме них, здесь были только служанки, да и те уже хрычовки.
Хрычовки. Миссис Фишер закончила размышления, поразившись. Откуда взялось это слово? Как это произошло? Скорее, это слово принадлежит миссис Уилкинс. Может быть, она его уже слышала от нее и бессознательно переняла.
Если так, то это бы ее не на шутку испугало. Это глупое создание проникло в самое сердце миссис Фишер и утвердило там свою личность, которая, несмотря на гармонию, по-видимому, существовавшую между ней и ее развитым супругом, все еще оставалась такой чуждой самой миссис Фишер, такой далекой от того, что она понимала и любила, и заражала ее своей страстью. Ее нежелательные фразы вызывали наибольшее беспокойство. Никогда в жизни миссис Фишер не приходило в голову такое слово. Никогда в жизни она не думала о своих горничных или о ком-либо еще, как о хрычовках. Ее горничные не были хрычовками. Это были разумные, опрятные женщины, которым разрешалось пользоваться ванной каждую субботу вечером. Пожилые, конечно, но такие же, как и она сама, как и ее дом, как и ее мебель, как и ее золотые рыбки. Все они были пожилыми, какими и должны быть. Но была большая разница между тем, чтобы быть пожилым, и тем, чтобы быть хрычовкой.
В этот момент миссис Фишер больше, чем когда-либо, хотелось поделиться своими странными чувствами. Однако, кроме самой миссис Уилкинс, понять ее было некому. Она бы поняла. Миссис Фишер была уверена, что она сразу поймет, что она чувствует. Но это было невозможно. Это было бы так же унизительно, как просить защиты от заразившего тебя микроба.
Соответственно, она продолжала молча переносить свои ощущения, и они привели к очередному бесцельному появлению в верхнем саду, которое привлекло внимание Крохи.
Кроха некоторое время недоумевала, пока однажды утром мистер Уилкинс, поправляя для нее подушки, решил, что ежедневно заботиться о леди Кэролайн было его особой привилегией, не случилось ли чего с миссис Фишер.
