После обеда она переместилась в другое место, но спустя каких-то тридцать минут из-за угла появился мистер Уилкинс, помахивая своей тросточкой.
– Видимо, нам суждено пересекаться в наших прогулках, – сказал он, улыбаясь. И вновь сел рядом.
Мистер Уилкинс проявлял большую доброту, и она поняла, что, будучи в Хэмпстеде, составила о нем ошибочное мнение. Он был настоящим мужчиной, который вызревал подобно фрукту под ласковым солнцем Сан-Сальваторе. Тем не менее Роуз стремилась к уединению. Однако она испытывала благодарность к нему, как к тому, кто являлся доказательством того, что, хотя она могла показаться скучной Фредерику, все же находился кто-то, кто не считал ее такой, иначе он не стал бы постоянно общаться с ней, пока не приходило время возвращаться в дом. Честно говоря, ей было не очень интересно с ним, но это вряд ли могло сравниться с тем, как будто бы она была скучна ему. И в ней, увы, пробудилось тщеславие. Теперь, когда Роуз не могла молиться, в ней возродились все слабости: тщеславие, чувствительность, раздражительность и несговорчивость – чуждые ей ранее дьяволы, овладевшие пустыми душами. Она никогда не была такой. Может ли солнце Сан-Сальваторе оказать такой непривычный эффект, наполнив ее горечью, в то время как мистер Уилкинс расцвел сладостью…
На следующее утро, чтобы действительно насладиться одиночеством, она, пока мистер Уилкинс с удовольствием уделял внимание миссис Фишер после завтрака, направилась к скалам у воды, где они с Лотти сидели в первый день. Фредерик, должно быть, уже получил письмо. И если он поступит так же, как мистер Уилкинс, то сегодня она получит от него ответную весточку.
Она попыталась посмеяться над своей нелепой надеждой. Если мистер Уилкинс смог отправить телеграмму, почему Фредерик не мог бы сделать то же самое? Казалось, что чары Сан-Сальваторе могли проникать даже в почтовую бумагу. Лотти и не мечтала о телеграмме, но когда она пришла на обед, сообщение уже ожидало её. Какое удивительное чудо это было бы, если бы, вернувшись к обеду, она тоже обнаружила, что ее ждет телеграмма.
Роуз крепко обхватила руками колени. Как страстно она желала снова стать важной для кого-то, не в рамках компании, а лично, только для одного человека, совершенно интимно, чтобы никто другой не знал и не замечал ее. Казалось, что в мире, столь переполненном людьми, не о чем просить, просто побыть одному из них, только одному из миллионов, наедине с самим собой. Кто-то, кто нуждался в нем, кто думал о нем, кто стремился прийти к нему. О, как хочется быть любимым!
Все утро она просидела под сосной у моря. Никто не подошел к ней. Долгие часы тянулись медленно, они казались бесконечными. Но она не поднималась до обеда, она хотела дождаться, когда придет телеграмма.
В тот день Кроха, подстрекаемая Лотти, поднялась со стула и подушек и ушла вместе с ней и бутербродами в горы до вечера. Мистер Уилкинс, пожелавший поехать с ними, по совету леди Кэролайн остался с миссис Фишер, чтобы скрасить ее одиночество, и хотя около одиннадцати он перестал подбадривать ее, чтобы отправиться на поиски миссис Эрбутнот, чтобы немного подбодрить и ее, таким образом, беспристрастно разделив себя между этими одинокими дамами. Вскоре он вернулся, вытирая лоб, и продолжил разговор с миссис Фишер с того места, на котором остановился, потому что на этот раз миссис Эрбутнот благополучно скрылась. Пришла телеграмма для нее, которую он заметил. Жаль, что он не знал, где она.
– Следует ли нам вскрыть конверт? – спросил он миссис Фишер.
– Нет, – сказала миссис Фишер.
– Возможно, потребуется ответ.
– Я не одобряю вмешательств в чужую корреспонденцию.
Вмешательств! Моя дорогая…
Мистер Уилкинс был потрясен. Вот это слово. Он питал к миссис Фишер величайшее уважение, но временами находил ее слишком сложной. Он был уверен, что нравится ей, и, по его мнению, у нее были все основания стать его клиенткой, но он опасался, что она окажется упрямой и скрытной. Она, несомненно, была такой, потому что, хотя он был искусен и отзывчив в течение целой недели, она до сих пор не дала ему ни малейшего намека на то, что ее так сильно беспокоит.
– Бедная хрычовка, – сказала Лотти, когда тот спросил, не знает ли, что ее гнетет. – У нее нет любви.
– Любви? – недоумевающе переспросил мистер Уилкинс. – Но, моя дорогая, в ее летах…
– Любви вообще, – уточнила Лотти.
В то самое утро он спросил свою жену, поскольку теперь интересовался ее мнением и уважал его, не может ли она рассказать ему, что случилось с миссис Эрбутнот, поскольку она тоже, хотя он и делал все возможное, чтобы добиться от нее откровенности, упорно не открывалась.
– Она желает своего мужа, – сказала Лотти.
– А, – сказал мистер Уилкинс, и это пролило новый свет на застенчивую и скромную печаль миссис Эрбутнот. И добавил:
– Это верно.
И Лотти, улыбнувшись ему, ответила:
– Да, конечно.
И мистер Уилкинс, улыбнувшись ей, спросил:
– Правда?
И Лотти, улыбнувшись ему, ответила:
– Конечно.
И мистер Уилкинс, очень довольный ею, хоть и стоял час, когда ласки будут не так ярки, ущипнул ее за ухо.
