Что ж, это был приятный ужин, все были приветливы и довольны. Бриггс считал миссис Фишер милой старой дамой и показал, что он так думает. И вдруг волшебство сработало, и она превратилась в милую старую даму. Она проявила к нему доброжелательность, причем на грани с игривостью. На самом деле, еще до того, как чай был выпит, включая какое-то замечание, она сказала ему «Мой дорогой мальчик».
Странно слышать подобное из уст миссис Фишер. Сомнительно, чтобы она употребляла их раньше в своей жизни. Роуз была поражена. Какими милыми на самом деле были люди. Когда же она перестанет ошибаться на их счет? Она не подозревала об этой стороне миссис Фишер и начала задаваться вопросом, не были ли те ее другие стороны, с которыми была знакома только она, результатом ее собственного воинственного и раздражающего поведения. Возможно, так оно и было. Какой же ужасной она, должно быть, была. Она почувствовала глубокое раскаяние, когда миссис Фишер у нее на глазах расцветала настоящей любезностью, как только появлялся кто-нибудь, кто был с ней любезен, и она готова была провалиться сквозь землю от стыда, когда миссис Фишер вдруг рассмеялась, и по потрясению, которое это вызвало у нее, она поняла, что звук был совершенно новым. Ни разу прежде ни она, ни кто-либо другой из присутствующих не слышал, чтобы миссис Фишер смеялась. Какое обвинение всем им! Потому что все они смеялись, кто больше, кто меньше, в то или иное время с момента своего приезда, и только миссис Фишер не смеялась. Очевидно, что, поскольку она могла наслаждаться жизнью так, как сейчас, она не получала удовольствия раньше. Никому не было дела до того, делала она это или нет, за исключением, возможно, Лотти. Да, Лотти заботилась о ней и хотела, чтобы она была счастлива, но Лотти, казалось, плохо действовала на миссис Фишер, а что касается самой Роуз, то она и пяти минут не проводила с ней без желания, истинного желания спровоцировать ее и воспротивиться.
Какой же ужасной она была. Она вела себя непростительно. Ее раскаяние проявилось в застенчивой и почтительной заботливости по отношению к миссис Фишер, которая заставила наблюдательного Бриггса подумать о том, что она еще более невинная, и на мгновение пожалеть, что он сам не старая дама, чтобы Роуз Эрбутнот вела себя с ним точно так же. Очевидно, думал он, нет предела этой нежности. Он был бы даже не прочь принять лекарство, по-настоящему противное лекарство, если бы над ним склонилась Роуз Эрбутнот с протянутой ложкой.
Она почувствовала, что его ярко-голубые глаза, казавшиеся еще ярче из-за того, что он так загорел, смотрели прямо на ней, и, улыбаясь, спросила его, о чем он думает.
По его словам, он не мог ей этого сказать. И добавил:
– Когда-нибудь позже.
«Беда, беда», – подумал мистер Уилкинс, снова мысленно потирая руки. «Что ж, я им пригожусь».
– Я убеждена, – добродушно сказала миссис Фишер, – что у вас нет никаких мыслей, которые мы могли бы не услышать.
– Я убежден, – сказал Бриггс, – что через неделю я расскажу вам все свои секреты.
– В таком случае вы бы рассказали об этом кому-нибудь в уединении, – благожелательно заметила миссис Фишер, – именно такого сына она бы хотела иметь. – А в ответ, – продолжила она, – я осмелюсь рассказать вам о своем секрете.
– О нет, – сказал мистер Уилкинс, с тоном, как будто соответствующим этой шуточной беседе, – я должен противиться. Я действительно должен. У меня есть преимущественное право, я старший друг. Я знаком с миссис Фишер десять дней, а вы, Бриггс, ее совсем не знаете. Я заявляю о своем праве первым узнать ее секреты. То есть, – добавил он, изящно склонившись, – если они у нее есть, в чем я, конечно, сомневаюсь.
– О, вот это да! – воскликнула миссис Фишер. То, что она вообще воскликнула, было удивительно, но то, что она сделала это с веселостью, было чудом. Роуз могла могла лишь изумленно наблюдать за ней.
– Тогда я их вытяну, – с не меньшей веселостью сказал Бриггс.
– Их не нужно будет долго подготавливать, – сказала миссис Фишер. – Вся сложность заключается в том, чтобы не рассказать их все в одночасье.
Вот таким образом могла бы высказаться Лотти. Мистер Уилкинс надел монокль, который всегда носил с собой на подобные случаи, и внимательно разглядывал миссис Фишер. Роуз тоже не могла удержаться от улыбки, поскольку миссис Фишер, казалось, удивлялась сама себе, хотя Роуз и не до конца понимала причину. Поэтому ее улыбка была немного неуверенной, ведь миссис Фишер, удивленная, но без демонстративности или высокомерия, была совершенно новым зрелищем, к которому нужно было привыкнуть.
