После того как Кроха докурила сигарету, она поднялась и отправилась в дом. Не было смысла оставаться здесь и позволять мистеру Бриггсу пожирать ее глазами. Ей бы хотелось еще побыть в саду, посидеть в своем уголке среди волчьих ягод, полюбоваться закатом и смотреть, как поочередно загораются окна в деревне, вдохнуть сладкие вечерние ароматы, но тогда мистер Бриггс точно последует за ней. Вот оно, то самое знакомое мучение. Время покоя и свободы прерваны – возможно, и окончены, ведь кто знает, уедет ли он завтра? Из дома он, быть может, и съедет, изгнанный призраком Кейт Ламли, но что помешает ему снять жилье в деревне и ходить сюда каждый день? Это тирания, это насилие, когда один человек мучает другого! И при этом она складывается так, что даже не может его отвергнуть – ее неправильно поймут в любом случае!
Крошка очень любила проводить вечера в своем укромном месте и страшно рассердилась на мистера Бриггса, который лишил ее этой возможности, поэтому отвернулась от сада и от него и, не проронив ни слова, направилась к дому. Бриггс, поняв ее намерения, вскочил, раскидал стулья, которые вовсе не мешали ей, перевернул табуретку, которая теперь оказалась у нее на пути, бросился к широко открытым дверям, чтобы их распахнуть, и, пропустив ее вперед, прошел рядом с ней через коридор. Что теперь поделать с этим мистером Бриггсом? Этот коридор принадлежит ей, она никак не могла запретить ему туда входить.
– Надеюсь, – начал он, не сводя с нее глаз и натыкаясь на предметы, которые в обычной ситуации легко бы обошел, косяк книжного шкафа, старинный резной буфет, столик с вазой, из которой расплескалась вода, – вам тут удобно? Если нет, я… Я их сожгу!
Его голос дрожал. Она могла бы сослаться на плохое самочувствие и спрятаться в своей комнате, даже не выходя на ужин, но эта вся тирания…
– Мне здесь вполне удобно, – ответила Кроха.
– Если бы я знал, что вы приедете… – начал он снова.
– Прекрасный старинный уголок, – Кроха старалась говорить как можно холоднее и безэмоционально, но ни на что не надеясь.
Кухня находилась на этом же этаже, и когда они проходили мимо, дверь слегка приоткрылась. Слуги, наблюдавшие за ними, обменялись взглядами, которые, будь они словами, означали бы «ага» и «ого».
– Вы поднимаетесь? – спросил Бриггс, и она остановилась перед ступенями.
– Да.
– В какой комнате живете? В большой гостиной или в медовой?
– В своей спальне.
А значит, он не мог пойти за ней и был вынужден терпеть, пока она не появится снова. Ему очень хотелось узнать, какую именно спальню она занимает. Он был поражен, что она назвала хотя бы одну из комнат его дома своей, – чтобы вообразить ее там. А вдруг, по воле случая, это его собственная спальня, и отныне и навсегда она будет наполнена ее присутствием? Но он не решился спросить. Он позже сам выяснит это – у Франчески или у кого-то еще.
– Значит, мы не встретимся до ужина?
– Ужин в восемь, – уклончиво ответила Кроха, ступая по лестнице.
Он проводил ее взглядом. Она прошла мимо Мадонны, портрета Роуз Эрбутнот, и когда она проходила, образ с темными глазами, который он находил таким прелестным, стал абсолютно бесцветным и даже как будто уменьшился.
Она поднялась по лестнице, и лучи заходящего солнца, на мгновение осветившие ее лицо через западное окно, придали ему великолепие.
Она исчезла, и солнце тоже погасло, а на лестнице стало темно и пусто.
Он прислушивался, пока ее шаги не затихли, пытаясь по звуку закрывающейся двери определить, в какую комнату она ушла, затем снова бесцельно побрел через холл и снова оказался в верхнем саду.
Выглянув из окна, она увидела его там. Она увидела Лотти и Роуз, сидевших на краю парапета, где ей хотелось бы быть, и увидела, как мистер Уилкинс обнимает Бриггса и, очевидно, рассказывает ему историю об олеандровом дереве посреди сада.
Бриггс слушал с терпением, что было, по его мнению, приятно, учитывая, что это была история его собственного отца. Она поняла, что мистер Уилкинс рассказывает ему историю по жестам. Доменико рассказал ей об этом вскоре после ее приезда, а также рассказал миссис Фишер, которая рассказала мистеру Уилкинсу. Миссис Фишер была высокого мнения об этой истории и часто вспоминала ее. Речь шла о трости. Отец Бриггса воткнул трость в землю и сказал отцу Доменико, который тогда был садовником: «Здесь у нас будет олеандр». И отец Бриггса оставил эту палку в земле как напоминание об отце Доменико, и вскоре – сколько времени прошло, уже не вспомнить – трость дала ростки, и это был олеандр.
Бедный мистер Бриггс смиренно выслушивал историю, которую и так знал с младенчества.
