В эту ночь на холме Синнё-до присутствовала французская пианистка по имени Эммануэль Ревер. Она приходила к Томоо уже третий раз, но Хару по разным причинам встретился с ней впервые. Он увидел ее в комнате, нашел красивой и почувствовал, что она станет частью пазла его жизни. На взгляд он бы дал ей лет сорок, но в отношении западных женщин он никогда не бывал уверен, что правильно определил возраст. Темноволосая, смуглокожая, с длинным, вытянутым телом, она напоминала пейзаж, меняющийся в зависимости от освещения и отбрасывающий неровные тени. Исао спросил ее, не устала ли она после путешествия и не желает ли удалиться в свою комнату, – нет, она не желала и была счастлива оказаться в компании.
– Мне немного одиноко с тех пор, как я приехала сюда, – сказала она.
Томоо подвел ее к Хару, единственному, кто, не считая его самого, свободно говорил по-английски. У нее был отрывистый смех, а манера разговора – живая и приятная, как она сама. Они немного посмеялись над холодом в доме и ледяными рассветами Исао, и она сказала:
– Но у меня никогда еще не бывало чувства, будто я в самом сердце своей жизни. – Подумав, она поправилась: – В самом сердце
Чуть позже она указала на стоящую на рояле фотографию Кадзуо Оно, мастера танца буто.
– Я его видела, когда он выступал в Токио, – сказала она. – Я ничего не поняла, но потом долго плакала. Я была одна в гостиничном номере, рыдала в кровати и не могла остановиться.
Томоо улыбнулся ей:
– Буто – это мерило нашей сумеречной стороны.
Она на мгновение задумалась над его словами.
– Понимаю…
Потом она встала, подошла к роялю, выбрала ноты и заиграла. Хару присел рядом, любуясь красивым профилем, но не испытывая желания, счастливый одним ее присутствием, и к нему вернулось ощущение, возникшее в самом начале и затерявшееся в ходе разговора: в этой женщине гнездилась печаль, которую сейчас обнажала игра. Они разговаривали урывками между двумя фортепианными пьесами, и только намного позже он глянул на часы: было уже три. На середине пассажа распростертый на своей ширме Кейсукэ всхрапнул, и Эммануэль засмеялась.
– В последний раз он был разговорчивее, – сказала она.
– Кейсукэ великий рассказчик, – заметил Хару. – Думаю, он рассказывает свои истории даже во сне.
– Не хотите прогуляться по снегу перед уходом? – спросила она вдруг, ласково глянув на него.
– С удовольствием, – сказал он, – но разве вы не устали?
– Устала, – ответила она, – но я не высовывала нос наружу с самого приезда в Японию.
Они оделись и вышли. Снег прекратился. Они поднялись по лестнице, прошли под кленами, обогнули храм сзади и оказались в тихом дворе. Небо очищалось, под вновь обретенными звездами влажный и мягкий воздух пропитывался холодом, на аллеях лежал свежевыпавший снег. Верхушка большой пагоды светилась в темноте скатами побелевших крыш, каменные фонари посверкивали, ветви деревьев выписывали в ночи штрихи тушью и мелом. Пока они болтали, Хару различил в себе странные потрескивания – так потрескивает льдина, сказал он себе, смущенный возникшим образом, и предложил Эммануэль дойти до Куродани.
– Я перебегаю дорогу учтивости Исао, но этот первый снег сам зовет нас, – сказал он.
Они немного попетляли по кладбищам и добрались до верхней площадки длинной лестницы. Внизу тихо рокотал заснувший город. На склоне холма выстроились припорошенные свежим снегом могилы и деревья, служившие пристанищем воронам. На горизонте несли свой дозор западные горы, едва различимые в темноте. Хару и Эммануэль стояли одни на крыше мира. Она указала на длинные деревянные дощечки, покачивающиеся в ночи.
– Исао рассказал мне, что сотоба[35] уносят звучание имени покойников в иной мир, но мне кажется жестокой мысль, что умершие лишаются того имени, под которым их знали те, кто их любил. – Она махнула рукой в сторону заснеженных аллей. – Несмотря на это, должна сказать, что ваши кладбища действуют на меня не так душераздирающе, как наши.
– Они такие разные? – спросил Хару.
– Очень разные. На Западе кладбища – это место смерти. А здесь у меня все время ощущение жизни, как бы нелепо это ни звучало.
Он вспомнил, какими в Такаяме предстали перед ним предки Мод и его собственные.
– Однажды я рассказал одну историю француженке, которую только-только встретил. Саму историю, как и многие другие, я услышал от Кейсукэ.
Он замолчал, удивленный тем, что разоткровенничался.
– И что произошло? – спросила Эммануэль.
– Понятия не имею, – сказал он. – Что-то произошло, но я не знаю, что именно.
Она посмотрела на него.
– Расскажите эту историю мне, – попросила она.
Он замялся.
– Ну же, – настойчиво продолжила она. – Кажется, это важно, а я люблю истории.
Позади них что-то бормотал холм Синнё-до, у их ног, в изножье ступеней, лежало то место, где он узнал о существовании своей дочери.
– История эта случилась при императорском дворе, – начал он.
– Нет, – прервала его она, – расскажите мне все так, как вы рассказали ей, теми же словами.
Его поглотил образ Мод, нагой, белой, бессловесной, которую он так страстно желал.
