– В середине эпохи Хэйан наступили удивительно прекрасные рассветы, – снова заговорил он. – В глубине небес угасали охапки алых лепестков. Иногда в эти отсветы пожара попадали большие птицы. При императорском дворе жила одна дама, заточенная в своих покоях. Благородство ее рода наложило на ее судьбу печать плена, и даже маленький сад, примыкавший к спальне, был ей запретен. Но чтобы полюбоваться на рассвет, она опускалась на колени на деревянный настил внешней галереи, и с первого дня нового года каждое утро в сад приходил лисенок. До самой весны зарядил сильный дождь, и дама попросила своего нового друга присоединиться к ней в укрытии, под навесом небольшой террасы, где рос всего один клен и несколько зимних камелий. Там они научились понимать друг друга в молчании.
Он посмотрел на француженку, та смотрела на далекие горы. Что-то витало и трепетало. «Во мне? В ней? Вокруг нас?..» – спросил он себя. Она повернулась к нему.
– Позже, придумав общий язык, единственное, что они сказали друг другу, – имена своих мертвых, – закончил он, и Эммануэль на одном дыхании с ним проговорила: «Имена своих мертвых», – и снова пошел снег.
Итак, в ноябре восьмидесятого года японский мужчина и французская женщина, стоя на крыше мира, смотрели, как падает снег. Они думали, что стоят на пороге долгой дружбы, не знали, что больше никогда не увидятся, что эта ночь навсегда останется их единственной ночью. Небо крошилось белой стружкой, которую нес невидимый ветер, город бледнел и исчезал, оставляя их одних, и единственной их компанией были мертвецы.
– Вы уже слышали эту историю? – спросил Хару.
– Нет, – ответила она. Она поймала несколько снежных хлопьев тыльной стороной ладони. – Я догадалась.
– Любопытно было бы узнать, каким образом, – сказал он.
– Истории говорят с нами, хотя мы не знаем как. И у нас есть кое-что общее, у вашего друга Кейсукэ и у меня. Мы оба потеряли ребенка.
Она улыбнулась ему, словно это он нуждался в утешении, и внезапно мысль, что его дочь исчезнет, а вместе с ней и новый мост, перекинутый между ним и его близкими – между прошлым и будущим, между его предками и его судьбой, – заледенила ему кровь.
– Я вижу ваш ужас, – сказала Эммануэль. – На самом деле беспокойство – это единственный груз, от которого я освободилась. В остальном тяжесть та же, что странно, не правда ли? Со временем страдаешь меньше, однако лучше не становится.
Она опять улыбнулась, грустно, утешительно.
– Мне хочется спуститься по этой лестнице, – сказала она. – Я чувствую, что она куда-то нас приведет.
Он тоже улыбнулся и последовал за ней. Хлопья уминались под ногами, снегопад слабел, сумерки разрастались. Они спустились к подножью холма и оказались перед аллеей, где, как когда-то поклялся себе Хару, будет его могила, и Эммануэль с мечтательным видом двинулась вперед. Сделав несколько шагов, она остановилась перед пустующим местом, наклонилась и коснулась ладонью снега.
– В последний раз, когда я видела своего мальчика живым, он спал, – сказала она, выпрямляясь. – Он уже давно болел, и я могла перевести дух, только когда ему удавалось заснуть. Тогда он становился похож на всех других маленьких мальчиков, и я представляла, что все хорошо. Я благодарна судьбе, что она позволила ему мирно спать, в то время как пробуждение всегда было кошмаром.
Она сделала знак, что ей хотелось бы продолжить прогулку, и они дошли до конца аллеи, прежде чем свернуть на эспланаду храма Куродани. Вновь зажглись звезды, и Хару показалось, что блестят они необычайно ярко.
– Кто была та француженка? – спросила она.
Он не знал, что ответить. Расстилавшееся вокруг охранительное присутствие храмов и кладбищ, сила могил и снега несло неясное послание.
– То, что Томоо сказал недавно о буто, верно и для любви, – сказала Эммануэль. – Только искусство и желание служат мерилом нашей сумеречной стороны.
– Кейсукэ утверждает, что я ничего не понимаю в женщинах, но вполне вероятно, что я ничего не смыслю в себе самом.
– В любом из нас есть тень, создающая слепые зоны, где мы прячемся от самих себя.
Они продолжили путь ко входу в Синнё-до, проходя между храмами и садами комплекса. Хару знал здесь каждую тропу, каждый бамбук и каждый клен, которые луна и снег покрывали светящейся ртутной оболочкой. Они добрались до высокого красного портала, ведущего в главный храм; в воздухе ощущалась некая плотность и в то же время чудесная легкость.
– Я совершаю такую прогулку каждую неделю, – сказал он.
– Вы счастливчик. На этих холмах немало народу, и я говорю не только о мертвых.
– Откуда вы знаете, что это хорошая компания? – со смехом спросил он.
– Я уже очень давно не чувствовала себя так легко, – ответила она.
Дружеским жестом она взяла Хару за руку, он провел ее в большой двор, с теплотой в сердце ощущая ее приязнь.
– Нашей последней прогулке с Исао сопутствовал этот аромат глубины и радости, – сказала она, когда они подошли к большой пагоде.
– Значит, радость можно обрести, несмотря на пустоту? – спросил он.
