– Боль во всем, мне от нее не скрыться. Но иногда, в некоторых местах, в чьем-то присутствии, я становлюсь другой женщиной, которая снова способна дышать. Потом, увы, я снова становлюсь самой собой.
Они обошли храм и опять оказались на лестнице, которая вела к паруснику Томоо. Когда Хару собрался откланяться, она его удержала.
– Та француженка, она ведь показалась вам грустной, когда вы рассказывали о даме с лисенком?
Он удивился, кивнул, и Эммануэль кивнула тоже.
– Она принадлежит к сообществу, которого вам следует опасаться, – сказала она. – Возможно, было бы лучше, если бы ваши судьбы не пересекались.
Она сжала его руку, улыбнулась.
– Прощайте, дорогой друг, – сказала она. – Надеюсь вскоре вас увидеть.
Он вернулся пешком той же дорогой. В святилище Такэнака бросил монетку на алтарь, ударил в колокол, поклонился, хлопнул в ладоши, засмеялся над собой. На лестнице Ёсиды он несколько раз чуть не упал на ступенях, неразличимых и скользких из-за снега и тени высоких деревьев. Выйдя из лесного массива к скопищу зданий, он опять пересек спящий кампус, дошел до моста через Камо и остановился там на какой-то момент. Большие серые цапли лениво дремали на берегу, заросшем дикими травами. Он снова увидел, каким движением Эммануэль прикоснулась к снегу на кладбище, и тот жест, каким чуть раньше она поймала несколько хлопьев – тыльной стороной ладони и самой ладонью, подумал он, но она прикоснулась не просто к снегу, а к земле, прикоснулась к материи. Жаль, он не спросил, как звали ее мальчика… Хару неожиданно пообещал себе, что в следующий раз расскажет ей о Розе, и решение поделиться своей тайной сняло с него тяжесть, о которой он не подозревал. Он посмотрел на звезды и снова с восторгом поразился яркости их блеска. «Может, они тоже мои судьи?» – подумал он, вспоминая ночь в Такаяме.
Он вернулся домой, пошел на кухню, приготовил себе крепкий кофе, выпил его у клена под луной. Подействовал ли недостаток сна, две ночи транса в обществе сначала предков, потом братьев, долгий разговор с Эммануэль Ревер? В игре света и теней, сумерек и снега проступала волнующая истина, где каждая вещь содержала свою противоположность, каждое желание – свое прямое отрицание. Его жизнь, до сих пор представлявшаяся ему прозрачной, обнажалась в своей глубокой двузначности, ладонь то раскрывалась, то поворачивалась тыльной стороной в бесконечном круге сменяющих друг друга призывов и отторжений. По образу вечной петли замкнутых энсо она вращалась вокруг невидимой оси, чередуя страдание и радость. Он услышал, как раздвинулась дверь прихожей, и в комнату вошла Сайоко в плаще и бежевом шерстяном платье, с распущенными волосами, стянутыми черной повязкой. Нахмурившись, она сурово на него посмотрела, и он понял, как ей неприятно, что он увидел ее в таком виде, что сам приготовил себе кофе. Занялся рассвет, снова пошел снег, клен трепетал. Сайоко вернулась, уже с причесанными волосами, неся поднос с чаем, рисом и жареной рыбой. Он поблагодарил, и она удалилась мелкими аккуратными шажками.
Сайоко Нисиваки исполнилось двадцать три года, когда она чуть меньше двух лет назад поступила на службу к Хару, у нее был сын (один из будущих трех), муж двадцати девяти лет и эскорт невидимых спутников. Она жила недалеко от Синнё-до, где ее овдовевшая мать завещала ей домик напротив Хонэн-ина. Как и везде, там умирали от холода зимой, наслаждались милосердными, но быстротечными весной и осенью и задыхались от жары летом. К прочим неудобствам добавлялась близость к лесистым горам, по-соседски поставлявшим свою долю насекомых – комаров, тараканов, пауков и ядовитых многоножек, укус которых гарантировал добрых три дня лихорадки. В домик входили через деревянный портик и крошечный двор, поросший папоротником и нандинами. Внутри отгораживались от света – и еще бог знает от чего – тяжелыми шторами, двойники которых висели на окнах с наружной стороны. В шестнадцать часов слышался удар гонга, все устраивали передышку и смотрели, как улетучивается жизнь. Это был квартал лавочек, где продавали тофу, свежий кофе, моти[36] и домашний мисо-суп. Жизнь была неинтересной и напряженной, размеренной как по метроному, с периодическими вспышками безумия. Жили под защитой тесного периметра холмов, включенного в более обширные границы округа; здесь все всех знали, все друг за другом следили – то, что скрывали шторы, не могло укрыться от организма квартала, который видел все.
