Там, рядом с матерью, и прошла свою школу Сайоко. Все дни недели Масако работала в традиционной гостинице у подножья холма Ёсиды, роскошном заведении, которое содержала старая, но слегка обедневшая семья. Здесь принимали высоких гостей, крупных японских руководителей и некоторых иностранцев, приехавших по делам в Киото; Масако помогала на кухне, убирала номера и залы, носила кимоно, училась вести бухгалтерские книги и счета. В этом месте чисто японский стиль смешивался с западными влияниями, характерными для эпохи Мэйдзи[37], то есть с вкраплениями ар-нуво и пристрастием к британской обстановке. Вокруг расстилались прекрасные сады с азалиями, кленами и соснами, подстриженными лучшими садовниками. После школы Сайоко присоединилась к матери и вместе с ней постигала премудрости всего, что требуется для содержания знаменитого дома. Она училась надевать и носить кимоно, опускаться на колени, приветствовать, готовить, вести счета. Она училась ранжировать гостей, постигала иностранные обычаи и человеческие капризы. В «Ёсида-Хонкан» Сайоко училась служить.
В скрещении этого мира упорного труда и традиций с ее собственной природой сформировался прагматичный и в то же время причудливый характер Сайоко. И благодаря этой причудливости больше всего на свете она любила отправляться в те места, где можно было услышать голоса духов. Она ходила в буддийский храм Хонэн-ин, стоявший напротив дома матери, а рядом с рёканом[38] – в Ёсида-дзиндзя, самое старое синтоистское святилище города. Там во время долгих бдений у алтаря Такэнака она придумывала некий гибридный мир, сочетавший божества и ками, опираясь, с одной стороны, на рассказы монахов и священников, а с другой – на собственные детские домыслы, и, уже став женщиной, от этого мира не отреклась, а, напротив, вложила в свою веру еще больше страсти. Это приводило к тому, что там, где главную роль играли ее организаторские таланты, нить мысли Сайоко вдруг уходила в сторону. На самом деле она придерживалась концепции духов двух различных религий, которая была полностью ее личным изобретением, и именно эта концепция частично объясняла подобные несообразные отклонения: ками – или неизвестно кто – нашептывал ей в этот момент нечто неслышимое для собеседника. А вообще она была худой, гладкой, гибкой, упрямой, редко улыбалась, контролировала все и вкладывала в свои заботы редкий пыл. Существование представляло собой путь, на протяжении которого следовало со всей серьезностью выполнять свою работу; стремление к удовольствиям было совершенно чуждо Сайоко, ей была присуща та форма простодушия, которая, как однажды заявил Кейсукэ, граничила с возвышенным.
После лицея, поощряемая Хираи-сан, владелицей рёкана, она уехала изучать историю искусств в Нару. Летом неожиданно умерла ее мать, оставив небольшие сбережения, которые Сайоко могла потратить на учебу. Ее три сводные сестры от первого брака отца, все старше нее, жили в районе Токио. Она сдала домик в Киото, а в Наре поселилась у своей двоюродной сестры со стороны отца. В конце дня, ублаженная обилием прекрасных творений и новых знаний, она возвращалась к себе, проходя мимо заднего фасада Великого Храма[39]. И однажды вечером совершенно неожиданно ее в этот момент обуял страх. Перед ней распахнулась необъятность искусства, тени зданий на земле таили угрозу. Сумеречный силуэт храма, тяжелый и неодобрительный, излучал презрение, и она ощутила бесформенный ужас. Сделала несколько шагов, и вытянутые отблески фонарей испугали ее еще больше. Опустившись на колени в каменной аллее, она подумала: «Как ты смеешь?» Поднялась, поклонилась, убежала и назавтра вернулась в Киото, где три месяца спустя вышла замуж.
На смену детству, жизни в рёкане и затем в Наре пришла жизнь жены и матери: неудивительно, что Сайоко продержалась всего года три. Первого января 1979 года на рассвете – сын и муж еще спали – она вышла из дому, ступила на путь философии, прошла под двумя заснеженными вишнями, двинулась на запад по пустынным улицам и остановилась на мгновение только у подножья Синнё-до. Услышала потрескивание и невесомые звуки; небо было белым, вороны кружили над серыми крышами. Она продолжила свой путь по дороге судьбы, взобралась на холм, пересекла храмовый комплекс и спустилась к рёкану. Там она открыла дверь служебного входа, прошла по коридору и увидела Хираи-сан, сидевшую за низким столиком и каллиграфическим почерком выписывавшую стих.
– А, это ты, Сайоко? – тепло приветствовала ее пожилая дама. – Чем обязана удовольствием столь раннего визита? Новый год?
– Я хотела бы работать на вас, – ответила Сайоко, уважительно поздоровавшись. Глубоко поклонившись, она добавила: – Как моя мать.
Хираи-сан аккуратно отложила кисть, вздохнула.
– Нам очень не хватает Масако, – сказала она, – воистину очень. – Жестом она предложила Сайоко присесть. – Но ты не создана для такой работы, – продолжила она.
Сайоко собралась было запротестовать, но та подняла руку.
