– Ты всегда обладала удивительным даром предчувствия и пришла сегодня не случайно. Хасэгава-сан по-соседски заходил ко мне вчера вечером.
Она встала, отыскала на секретере какую-то бумажку.
– Позвони по этому номеру. Речь идет об одном из его друзей, весьма достойном господине: он ищет экономку.
Она уселась обратно, снова взялась за кисть, но в тот момент, когда Сайоко уже направилась к двери, окликнула ее и сказала:
– Это будет твое первое королевство.
Назавтра Сайоко позвонила, препоручила сына соседке и отправилась ознакомиться со своим первым королевством. Вернувшись, она увидела во дворике пришедшего с работы мужа.
– Я беспокоился, – сказал тот.
– Он сразу же нанял меня, – сказал она. – Очень достойный господин.
– Нанял? – повторил муж.
– Дом выходит на Камо, – продолжила она. – На самом деле очень красивый дом.
Муж, привыкший к ее манере перескакивать с одного на другое, попытался приспособиться к новому положению дел. Он спросил:
– Что именно ты должна будешь делать?
– Всё, – ответила она, и так началась ее новая жизнь.
Каждое утро она шла на свет своего нового очага, на самом деле ставшего ее настоящим домом, местом слияния всех ее предыдущих и будущих существований, каким был Синнё-до для Хару. Она знала, что первое очарование не ослабнет, что каждый рассвет будет приносить все то же упоение деревом и листвой, то же ощущение, что все вокруг правильное, чистое, настоящее – то, чему надлежит быть. Дом на берегу реки заключал в себе то, перед чем она благоговела в искусстве, но давал ей пространство по мерке, где она чувствовала себя на своем месте и могла безопасно царить. Следует добавить, что Хару ей понравился, и она поклялась заботиться о нем до самой смерти с преданностью, которую позже кое-кто счел фанатичной. И наконец, через некоторое время после ее восшествия на престол королевства случилась последняя из эпифаний. В первые дни она вглядывалась в предметы и стены, прислушивалась к дому, вопрошала дерево и с недоумением призналась себе, что чего-то здесь недостает. Она бродила по коридорам и комнатам с ощущением пустоты, требующей чьего-то присутствия. Она неустанно искала, но не знала, чего именно. И вот, через две недели после того, как она заступила на службу, произошла ее встреча с Кейсукэ.
Она открыла дверь, и он рухнул ей на руки, воняя перегаром, в криво застегнутой рубашке и без одного башмака. Она оттолкнула его, и он мягко осел на пол прихожей. Она посмотрела на него и, ослепленная, спросила у вошедшего следом Хару:
– Он князь?
Хару глянул на растрепанного и расхристанного Кейсукэ, который глупо хихикал.
– Князь?.. – повторил он.
Но она уже не слушала и в экстатическом восторге склонилась к пьянице. Теперь она понимала: тот, кого она выслеживала все эти две недели, жил вне дома, однако воплощал его.
– Пойду приготовлю кофе, – с улыбкой сказала она.
Затем состоялся весьма оригинальный диалог. Хару удалось дотащить Кейсукэ до большой залы и, усадив его на подушку, прислонить к клетке с кленом. Сайоко принесла кофе и опустилась перед ними на колени, сложив руки на черном оби, расшитом желтыми хризантемами. После первой чашки Кейсукэ начал раскачивать головой.
– О, большие хризантемы, – залепетал он со слезами на глазах.
– Она очень их любила? – спросила Сайоко.
– Очень, – сказал Кейсукэ.
Сайоко преклонила ухо и, казалось, прислушалась к чему-то или к кому-то.
– А-а, – грустно сказала она, – ваша маленькая дочка тоже!
– Моя маленькая дочка тоже, – нараспев прогнусавил Кейсукэ.
– Она любила цветы, как ее мать?
– Как ее мать, – повторил Кейсукэ.
Сайоко удрученно насупилась.
– Как ее мать, – повторила она вслед за ним.
И подала вторую чашку кофе, которую тот осушил одним глотком.
– Ты кто? – спросил он, прищурившись и сведя брови, чтобы сконцентрировать взгляд.
Очевидно, он в этом не преуспел, потому что вскричал:
– Лисица! Лисица в кимоно! О, большие хризантемы! – И ткнул пальцем в Хару. – А вон тот, – сказал он Сайоко, – вон тот – самурай и эстет в теле торговца. Знает толк в чае, в духе и в делах.
Сайоко с ученым видом кивнула.
– Но он ничего не понимает в женщинах, – продолжил Кейсукэ. – Он смотрит на них, но не видит, щупает товар и прикидывает количество тушек. В конечном счете единственное его спасение в том, что он не любит прямых линий.
Кейсукэ засмеялся и безуспешно попытался встать на ноги.
– Люди с гор полные придурки, – возгласил он, – но когда все вокруг идет прахом, то именно такого дурака ты и хочешь видеть рядом. – Потом с удивлением воскликнул: – Как это, ты, оказывается, не лисица?!
Сайоко покачала головой.
– Не думаю, – сказала она и, отбросив правила собственности, социальной иерархии и женской сдержанности, добавила: – Вы здесь у себя дома.
Оставшуюся часть утра горшечник храпел на низком диване в большом зале, Сайоко бдела над своим новым героем с ревнивой чуткостью волчицы, а Хару приводил в порядок кое-какие дела и медитировал у себя в кабинете. После полудня Кейсукэ вынырнул из комы и обнаружил под рукой крепкий чай и мисочку с натто[40].
