– У твоей экономки великий дар предвидения, – сказал он Хару, который читал, покуривая, неподалеку.
– Может, она слушает звезды, – предположил Хару.
– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – развеселился Кейсукэ.
– Я мужлан с гор, но небесные светила я слышу, – возразил Хару.
Повинуясь неожиданному порыву, Хару прочел стих из Какурэдзато. Повисла пауза.
– Это Сэцуко Нодзава, – наконец сказал Кейсукэ. И после новой паузы добавил: – Саэ очень ее любила.
– Она еще жива? – спросил Хару.
– Мертвые живы, – ответил Кейсукэ, – ведь они живут через нас.
– Я говорю о поэтессе, – сказал Хару.
– Я знаю, – сказал Кейсукэ, – но люблю напоминать тебе об основополагающих вещах. И вот еще одна: настоящий язык Японии, язык звезд, был придуман образованными женщинами эпохи Хэйан; этот язык говорит о дожде, снеге, ночи и чувствах на тысячу разных ладов, с богатством и чувствительностью, которые давно погублены современностью. Все, что есть в Японии живого, идет от пути женщин.
Он помахал своим натто перед носом Хару.
– Женщины – наши судьи. Уж не знаю, что у тебя на уме, но лучше бы тебе этого не забывать.
И вот год спустя воспоминание о тех словах Кейсукэ слилось со вчерашними словами Эммануэль Ревер: «Она принадлежит к сообществу, которого вам следует опасаться». Хару засмеялся, смущенный извивами судьбы. Звезды направили его сначала к предкам, потом к братьям, а теперь показывали его судей. Имена им были Сайоко, Эммануэль или Паула, доброжелательные опекунши ребенка, чья судьба принадлежала женщинам. Он ценил, что Сайоко в курсе, собирался открыться Эммануэль и вручал судьбу Розы в руки Паулы. Все три женщины обладали мечтательным умом, восприимчивостью к невидимому и отличались равно насыщенным присутствием, что и делало их благоприятным для его дочери сообществом. И напротив, Мод со своим враждебным сообществом должна была навсегда исчезнуть из жизни Розы. Из скопившихся досье и с кипарисовых панно в своем кабинете он убрал все фотографии Мод и позвонил Манабу Умэбаяси, попросив его передать соответствующее указание французскому фотографу. Наконец он сделал то, что, как ему казалось, естественным образом вытекало из указаний триумвирата благодетельниц: поговорил с Сайоко.
Он поговорил с ней назавтра, с глазу на глаз, перед клеткой с кленом. Она принесла чай и села напротив.
– Мать Розы не желает, чтобы я принимал участие в жизни дочери, – сказал он.
– Грустная француженка.
– Вы помните ее? – спросил Хару.
– Однажды утром я столкнулась с ней в прихожей, – ответила Сайоко. – На ней было зеленое платье. – Она развела руки и снова их скрестила. – Очень красивая, очень грустная, – добавила она.
– Именно, – сказал Хару, – я чувствую себя беспомощным перед лицом такой грусти.
– Это проклятие, татари[41], – сказала она. – Какой-то очень сильный ками или даже ёкай[42], потому что я вижу лисицу. А вот добрый это дух или злой, еще предстоит определить.
Она нахмурилась.
– В давние времена люди и лисицы жили бок о бок, – продолжила она, – поэтому сразу не видно. Однако, чтобы действовать, нужно узнать причину, а эта женщина уехала во Францию. Что делают французы, чтобы очиститься? Если это круг заклятия, его следует немедленно разорвать.
– Как я могу сблизиться с дочерью, если меня нет в ее жизни? – спросил он.
– Сблизиться?.. – повторила она, словно само слово было грязным. – Лучше отсутствовать.
Он растерялся:
– Не понимаю…
– Расстояние сохраняет связь, – сказала она. – Реальность разбивает ее.
– Но любовь требует некоторой близости, – возразил он.
Она засмеялась.
– Вы будете давать, – сказала она. – Вы будете давать, как это делают звезды, которые охраняют нас, ничего не ожидая взамен.
Его удивило появление звезд на сцене, и без того заполненной лисицами и духами, и он заподозрил, что между Сайоко и Кейсукэ имеет место некий внутренний сговор, от которого его держат подальше.
