Все утро Хару размышлял над ее словами. Он вспоминал главные события прошедшего года и чувствовал, как в нем крепнет решимость. В конечном счете единственное его спасение в том, что он не любит прямых линий, как сказал Кейсукэ. Сегодня, следуя указаниям лисиц и звезд, он понял, какой в этом заключался смысл. Наверно, он может быть отцом только в духе энсо и каллиграфии, отражающих извивы и тупики его собственного внутреннего устройства. Его деловое чутье, талант добиваться успеха, склонность к обольщению и к женщинам, неспособность к сближению, – возможно, в этом и кроется объяснение тому, что он возжелал Мод и готов любить ребенка, к которому не может подойти напрямую. И чем тогда возместить эту неспособность? Судя по словам Сайоко, Роза предоставляла ему возможность осуществить свое природное стремление, сделать то, чего не мог совершить ни торговец, ни любовник: ибо в глубине души он хотел давать. Он обнаружил это в себе, принял и возрадовался. Претворил это чувство в отцовское и вознес его в высшую точку своего сознания. Он будет давать. Пусть не используя прямой путь, но все же давать. И если на этой дороге даров он будет почитать родных, любить братьев и следовать пути женщин, то, вполне вероятно, однажды сумеет стать отцом. «Путь женщин», – повторил он, как привык говорить «путь чая», и вручил свою судьбу в руки судей.
Так прошли годы в почитании пути женщин, в страхе перед кругом проклятий и в беседах с отсутствующей – единственной форме дарения, которой Хару на тот момент располагал. Каждое утро он вставал, приветствовал реку и горы, выпивал чашку чая, разговаривал с Розой, прикуривал сигарету и начинал рабочий день. Вечером, принимая ванну, он, как всякий добросовестно отработавший отец, возвращался к разговору, начатому утром. На самом деле он сомневался, что многие отцы питают такой интерес к дочерям. Угроза Мод лишала его доступа к Розе, но оставляла такой простор для свободы, которым располагал, да и, по правде говоря, вряд ли желал мало кто из ему подобных. Дети принадлежали женщинам, и, за исключением Кейсукэ, Хару не знал ни одного мужчины-японца, с увлечением принимавшего участие в домашнем воспитании.
Он с особым интересом наблюдал за тем, как Бет растит своего сына. Они по-прежнему часто виделись, он спал с ней и обсуждал дела. Их дружба была ровной и плавной, без романтических устремлений, но со всем, что требуется от секса, чтобы каждый чувствовал себя удовлетворенным. К тому же если Бет и оставалась для Хару отчасти загадкой, то, в отличие от Мод, эта таинственность не делала его незрячим. В чем-то Бет казалась ему непроницаемой – и оттого вдвойне желанной, – но лишь потому, что была англичанкой, а в остальном они были во многом похожи. Она часто брала Уильяма с собой на их совместные с Хару обеды, и с некоторого времени это стало ритуалом: каждую пятницу они встречались в ресторанчике «Мисима-теи» на Тэрамати, большой крытой улице в центре Киото. Это было старинное заведение, расположенное в старой матии[43], где подавали сукияки[44], которое Уильям обожал. Напротив Хару усаживался молчаливый ласковый ребенок с большими голубыми глазами, обрамленными темными ресницами. От матери он унаследовал поджарое вытянутое тело, от отца-японца – черные волосы, тонкий нос и цвет кожи. Высокий, изящный, странный, он был так красив, что на улице на него оборачивались прохожие. Они отпраздновали двенадцатилетие Уильяма, глядя, как тот поглощает тонкие ломтики жирной говядины, сваренные в саке с сахаром и вымоченные в сыром яйце. Хару очень нравилось, что эта жесткая женщина оказалась любящей матерью, хотя не питала склонности к выражению любовных чувств. Она желала только мужского тела и власти строить империи, а в остальном довольствовалась любовью к сыну в сочетании с любовью к садам дзен.
