Ибо Бет Скотт (такова была ее девичья фамилия) полюбила Японию с первого взгляда, упавшего на песок Нандзэн-дзи, а позже, тоже с первого взгляда, – ребенка, родившегося у нее от этой японской страсти. Хару всегда с недоумением думал о муже, которого она себе выбрала, – на деловых встречах он несколько раз сталкивался с этим мужчиной, лишенным очевидных достоинств, и не замечал его в упор. Однако Хару знал, что после первой ночи с Бет Рю Накамура сказал ей: «Я предлагаю тебе Японию, комфорт и, если захочешь, детей. Взамен ты будешь свободна, но навсегда останешься моим партнером». А значит, было бы не совсем правильно сказать, что он лишен любых достоинств, как было бы неверно полагать, что Бет свободна от любых привязанностей. Ей мало кто нравился, но там, где другие действовали под влиянием всплеска эмоций, она руководствовалась здравым смыслом и уважением, за что ею восхищался муж. В результате за два первых года их брака его торговля недвижимостью выросла в пять раз. Никто не обманывался по поводу причин такого успеха, но Бет соблюдала приличия, молчала, держалась в тени, и недолюбливавшие ее японцы относились к ней с уважением – а это было всё, что она сама могла предложить и чего ждала от других.
И все же в жизни Бет выдались два момента, когда она почувствовала, что более себе не принадлежит. В день, когда ей исполнилось двадцать два года, она впервые оказалась перед главным садом Нандзэн-дзи. Шел дождь, она заплатила за вход в храм, сняла обувь, прошла по длинному темному коридору, и перед ней предстала залитая светом сцена. Десять тысяч преодоленных километров, смутные интуитивные прозрения, не поддающиеся формулированию желания – все обрело смысл при взгляде на формы этого сада, где было четыре дерева, камни, мох, несколько камелий, одна или две азалии и море песка с вычерченными волнами. Слева и напротив – белые плоскости стен с идущей поверху серой черепицей, справа – длинная внешняя галерея храма, чуть дальше крыши других храмов, деревья на горных склонах, небо над хребтами. И повсюду шум дождя. В самой Бет сухая безнадежная галька преобразилась в пейзаж одиночества и очищенного от страдания духа. Глядя на сад и чувствуя, как в нем преломляются и находят успокоение те образы, что она несла внутри себя, Бет подумала: «Здесь я выстою против чего угодно». И наконец, в день, когда ей исполнилось двадцать четыре года, – это была весна шестьдесят девятого – она оказалась лицом к лицу еще с одним из своих внутренних пейзажей. Ощущение было точно таким же: укоренившееся в ней невидимое отчаяние вышло на свет и претворилось в радость, следуя той же мощной метаморфозе, которую она пережила перед храмовым садом. Но когда Рю пришел в роддом познакомиться со своим сыном, она сказала ему:
– Его зовут Уильям.
– Ему нужно еще и японское имя, – сказал Рю.
– Как хочешь, – сказала она, – но мы будем звать его только Уильям.
Двенадцать лет спустя, день в день, Хару обедал с Уильямом и Бет в старой матии на улице Тэрамати, где в зазорах бумажных перегородок слышались вздохи и отголоски празднеств ушедшего в историю века. Ему нравилось, что Бет была просто матерью, не ждущей в ответ от сына подтверждения собственного существования, и он наслаждался, глядя, как она отдает свою безоглядную любовь. Они обедали в отдельном кабинете, где официантка оставила их одних, принеся жаровню, тэцунабэ[45], ломтики говядины, лепестки хризантемы, шнитт-лук, репчатый лук, грибы, тофу и взбитое сырое яйцо. Мягко текло время. Потрескивало дерево. Перешептывались духи. Остов старого здания повествовал о невзгодах и победах истекшего века, о непреходящей природе культуры, о ее способности приспосабливаться, но не умирать. Снаружи простиралась крытая галерея с множеством пестрых лавочек, неоновых вывесок, крикливой музыкой и грязным бетоном. Здесь плавно скользили перегородки, помнившие три императорские эпохи.
К концу трапезы в какой-то момент Хару повернулся к Уильяму. Ребенок смотрел на него с непривычным напряжением, расширив глаза, заполненные черным ужасом, и в глубинной туши этого взгляда Хару различил мелькнувший силуэт призрака. Мальчик опустил голову, страдальческое коловращение рассеялось, и Хару налил себе выпить, чтобы скрыть волнение. Бет ничего не заметила.
– Мы счастливы здесь, – сказала она. – Десять лет в Токио были не таким уж долгим чистилищем, но все же пора уезжать.
Уильям жевал грибы и, напевая, варил себе кубики тофу. Хару доверительно сообщил Бет, что хотел бы купить квартиру в Токио – он устал от гостиниц, а дела там идут хорошо.
– На той неделе поедем и посмотрим вместе, – сказала она и погладила сына по голове.
И снова призрачный ужас в зрачках ребенка, и снова улыбающаяся слепая Бет, целиком поглощенная нежностью к сыну. «Что происходит?» – спросил себя Хару с комом в горле, думая о Розе. Могут ли тени так быстро поселиться в сердце ребенка? Он вдруг увидел себя самого в том же возрасте на берегу родного потока и в этом мимолетном видении, навеянном грустью, тенями и тишиной, почувствовал подползающую угрозу.
