Однако прошло четыре года, и ничего рокового не случилось. На протяжении этих лет Хару продолжал разговаривать с дочерью, убедив себя, что круг проклятий был миражом, и в своих решениях по-прежнему полагался на женщин.
Фотографии и отчеты прибывали из Франции каждый триместр, Роза росла, и Хару вглядывался в черты маленькой рыжей смеющейся девочки со смешанным чувством восторга и удивления. Ничто в ней не позволяло предположить, что ее отец – японец. Однако, не считая цвета глаз и волос, она не похожа была и на мать. У нее был задорный вздернутый носик, веснушки, округлый овал лица и высокий прямой лоб, в то время как у Мод лоб был узким и немного выпуклым. На фотографиях он видел девочку, закутанную в оранжевое пальтецо, в натянутой до самых глаз зеленой шапочке, с разлетающимися вокруг щек рыжими прядями и радостной мордашкой, решительно не приемлющей ничего, кроме счастья. Все в ней с такой силой опровергало предсказанное проклятие, что он каждый день смотрел на снимок, будто прикасался к талисману. На другой фотографии она, задрав носик, пристально смотрела на бабушку, и он с удивлением узнавал в Розе себя – через все континенты и вопреки враждебным козням судьбы. В ней было то очарование, рождавшееся из сочетания озаренности души и легкости, которое он знал и за собой. Она вглядывалась в жизнь, просвечивая ее с тем же аппетитом, что и мальчишка, которым он сам когда-то был. Она наблюдала, препарировала и желала всего – точно так же, как сам он вошел в мир, чтобы пожирать его. Рядом с ней Паула всплескивала руками, улыбалась, напевала и говорила с внучкой с такой заразительной радостью, что иногда, разглядывая фото, Хару смеялся от всего сердца. Тот факт, что судьба дочери находится в этих руках, его успокаивал, тем более что Мод больше не фигурировала на снимках, хотя отчеты гласили: она проводит все дни, сидя на веранде, и время от времени плачет. Но Роза жила, и Хару продолжал утром и вечером говорить с ней о своей реке, о братьях и далеких предках. Он рассказывал ей о Такаяме и Киото, о здешних и тамошних горах, о том, сколько времени требуется на ферментацию саке, о важности лисиц. Он объяснял ей, в чем заключается его работа, делился своими пристрастиями, рассказывал о том, что считал неприемлемым, раскрывал колесики и премудрости своего ремесла. При этом он, как никогда раньше, открывал нового себя – множественного, слагаемого из различных элементов, неразрывно связанного с галактикой отцов. Под конец он прикуривал сигарету и возвращался к своей японской жизни.
Утвердившись в этом относительном равновесии, жизнь так и текла до года великого начала. Дела шли настолько хорошо, что с помощью Бет он купил большую квартиру в Токио. В столицу он отправлялся два-три раза в месяц, устраивал там ужины для прессы, а однодневные выставки и вечеринки – у знакомого, у которого был дом в Гиндзе[46]. Там он встречал разных женщин, а также мужчин, которые становились его друзьями, – множество людей, расширявших круг его связей. Он проводил дни в веселье и усердных трудах и преуспевал как нельзя лучше. Но, возвращаясь в Киото к своему очагу, к храмам и горам, он чувствовал, что возрождается. В золотых отсветах успеха он снова становился тем человеком, которым был до того, как занялся торговлей. Он заходил в дом на Камо и покидал его в поисках друзей. Увидев Кейсукэ в глубине бара, Хару чувствовал, что оказался в сердцевине своей жизни.
Время от времени он обменивался письмами с Эммануэль Ревер и надеялся, что однажды она вернется в Японию, чтобы он смог поговорить с ней о Розе. Через три года после их первой встречи она сообщила ему, что весной даст несколько концертов в Нагое и Токио. «Но я обязательно навещу вас в Киото, – приписала она в конце, – и мы вместе погуляем под вишнями в Синнё-до». Больше он о ней ничего не слышал, но узнал от Томоо, что концерты в Токио отменены. Неделю спустя он получил письмо и с трудом разобрал дрожащий почерк. «Я больна, – писала она, – и, что бы ни говорили врачи, я знаю, это конец». Он ответил, что она наверняка ошибается, что он думает о ней и что скоро она вернется в Японию. В ответ она поблагодарила его и добавила: «Смерть меня не пугает, но, когда меня больше не будет, кто вспомнит о моем маленьком мальчике?» После этого он не получил никаких известий, забеспокоился, позвонил Манабу Умэбаяси, тот сказал, что Эммануэль Ревер больше не выходит из дому и никого не принимает. Ничто не предвещало грозы – но вот наступил 1985 год, и все, что было ранее предречено, начало сбываться.
1985-й – год четырех смертей. О первой Хару узнал от Томоо после полудня третьего января, когда он и не собирался идти в Синнё-до, но в последнюю минуту его что-то толкнуло, он вышел под снег, взял такси, и оно доставило его к паруснику в тот момент, когда надвигалась ночь. Томоо встретил его словами:
– Эммануэль Ревер умерла. – И добавил: – Исао болен.
– Что значит болен? – спросил Хару.
