Но Томоо не ответил, впустил друга в дом и провел в зал вечеринок и саке, где Исао, его единственная любовь, лежа в кресле, мучился от невыносимой боли. С ввалившимися щеками и потухшим взглядом Исао едва дышал. Его прекрасное лицо, еще накануне юное, поглотила старость. Он проболел неделю и умер. В больницу тянулась череда друзей, Томоо не отходил от его изголовья, ничего нельзя было сделать, только смотреть, как он угасает. Утром десятого января Хару пришел в палату и увидел Томоо, стоящего на полу на коленях, глаза у него были закрыты, руки лежали на бедрах. Хару опустился на колени рядом, и они какое-то время так и оставались, в ложном молчании мониторов, поднялись, увидели, что Исао мертв. Томоо не дрогнул, не заплакал, ничего не сказал, и Хару тоже. Они посмотрели на измученное тело того, кто был так радостен и прекрасен, потом пришла медсестра, потом врач, потом еще кто-то, и они вышли из палаты.
Отпевание состоялось у родителей Исао, в Арасияме, на другом конце города. Ко всему безразличный дряхлый монах тянул, запинаясь, свою сутру, место было мрачным, семья молчалива и неодобрительна, и непонятно было, то ли это из-за смерти, то ли из-за присутствия друзей Исао. Дом стоял на берегу реки Кацура в том месте, где она, широкая и каменистая, напоминала лунную поверхность. За садом ухаживали небрежно, было влажно и сумрачно, все дышало убогостью и скукой. Посетители вручали конверты с подношениями, а Исао лежал с неузнаваемым лицом посреди этого болота. Похороны на следующий день прошли в том же духе, и Томоо, сделав то, что от него ожидалось, представился как сосед покойного. Он положил цветок в открытый гроб и ушел не обернувшись. В тот же вечер в Синнё-до собралась большая компания.
Там были давние друзья, коллеги по театру, где Исао служил администратором, и астрономическое количество саке. Один из его братьев, единственный, с кем Томоо когда-либо виделся, присоединился к ним в тот момент, когда началось чередование питья и речей, которое грозило продлиться всю ночь. Собравшиеся пили, кто-то вставал и говорил, пили снова, потом вставал и говорил другой. Томоо, осев в кресле, где страдал тот, кто был его великой любовью, слушал всех и не пил. Актеры и рабочие сцены рассказывали театральные байки, друзья – байки из долгой дружбы, каждый был пьян от саке и горя. В какой-то момент Кейсукэ обратился к брату Исао:
– Так ты, Иэясу, веришь в идеальную жизнь?
Разумеется, тот был слишком пьян, чтобы ответить.
– Она не существует, – сказал Кейсукэ. – Не суди так строго своих родителей и братьев, они верят в то, что им велят делать, вместо того чтобы делать то, во что они верят, и куча людей поступают так же. А вот Исао верил только в человечность и потому был одним из тех, с которыми возможна идеальная жизнь.
Пробежал одобрительный ропот, и Томоо выпил наконец четыре рюмки подряд. Около десяти вечера в дверь позвонил Жак Меллан, которого сопровождал совсем молоденький юноша в таком же черном галстуке бантом, как и у него самого. Он принес по-японски соболезнования Томоо и сказал, указывая на сына:
– Я хотел, чтобы он научился.
Мальчик представился на неуверенном японском: его зовут Эдуар, он рад знакомству, и добавил по-английски, что глубоко сожалеет по поводу Исао.
– Сколько тебе лет? – спросил Томоо.
– Шестнадцать, – ответил тот.
За окном в свете фонаря виднелась вишня, которую зима и ночь облекли в прозрачный лак. Время шло, одни гости засыпали на татами, другие уходили, и в какой-то момент только два француза и трио японских друзей еще разговаривали и пили. Вначале старались говорить по-английски, но потом, не без помощи саке перешли на японский, и Хару, единственный, кто еще был на это способен, переводил для Жака, который, вообще-то, неплохо понимал, и Эдуара, который не понимал ничего. Даже Томоо отчасти сдался и ближе к полуночи заставил Жака дважды повторить вопрос, от чего умер Исао.
– Скоротечная болезнь, – ответил он, когда понял. – Ад совсем рядом, и туда падают, пройдя через полосу тумана.
Уже начавший посапывать, Кейсукэ поднял голову.
– Ад? – сказал он. – Мне на жизнь был отведен всего один час, однако мне не дано умереть. Моя судьба – пережить близких, и я сижу тут, как мудак, в ожидании, пока перемрете вы все.
Он рыгнул и налил себе выпить.
– Но ты, – добавил он, глядя на Томоо, – у тебя судьба иная.
Хару перевел для Жака и Эдуара.
– А, – сказал Жак, – я так и понял. А вот я умру раньше, чем мои близкие, но мой час тоже миновал, и мне остается только убивать время.
Он повернулся к сыну.
– Я люблю тебя, – сказал он, – но, понимаешь ли, я говорю о своей жизни мужчины.
– А в чем судьба Томоо иная? – спросил Эдуар.
Хару перевел вопрос на японский для Кейсукэ.
– Судьба То-тяна? – сказал Кейсукэ. – Ему повезло, вот и все. У него будут другие любови.
– Вы умеете предвидеть удачу? – спросил Эдуар.
– Ну да, – сказал Кейсукэ.
– И можете сказать, ждет ли меня удача?
Кейсукэ засмеялся.
– Я не медиум, – сказал он, – и не могу ничего увидеть по заказу.
– Тогда кто же вы? – спросил Эдуар.
– Поэт, – ответил Кейсукэ.
