Затем вечер покатился дальше, но больше никто не мог действительно поддерживать беседу, только Хару продолжал разговаривать с Эдуаром.
– Ты уже знаешь, чему хочешь посвятить жизнь? – спросил он мальчика.
– Мне перейдет магазин, – сказал Эдуар. – Но сначала я буду изучать восточное искусство и языки.
– Тебе нравится коммерция? – спросил Хару.
– О, – сказал Эдуар, – не особенно, но это ведь средство, верно?
– Средство для чего? – заинтересовался Хару.
– Чтобы быть здесь, – ответил тот. Он обвел комнату взглядом. – Я никогда не думал, что однажды что-то пойму в своем отце. – И, указав на Томоо, добавил: – А еще я никогда и представить себе не мог, что мой отец меня понимает. По всей видимости, мы живем на разных планетах и понимаем друг друга только в Японии.
– Уже не так плохо, – сказал Хару и добавил непринужденным тоном: – Ты знаком с нашей общей подругой, Мод Ардан?
– Мод? – сказал Эдуар. – У нее есть дочка, а теперь Мод уехала к своей матери и живет там затворницей. Отцу она нравится, уж не знаю почему. Мне кажется, она сумасшедшая, и на самом деле мне жаль ее дочь.
– Сумасшедшая? – повторил Хару.
– Я имею в виду: кто еще может уйти от мира в тридцать лет, кроме монахов и сумасшедших?
В три часа ночи Жак и Эдуар отбыли, Кейсукэ храпел на татами в компании еще нескольких гостей, Томоо лежал в своем кресле, полуприкрыв глаза. Хару вышел в холодную ночь и начал подниматься по лестнице к храму. Было светло, каменные фонари бросали длинные отточенные тени, поблескивал гравий. Слова Эдуара «мы с отцом понимаем друг друга только в Японии» намечали для Хару новую перспективу в отношениях с дочерью. Он хотел давать и до этой ночи думал, что все сводится к его разговорам с Розой, а позже – к передаче ей всего, что он нажил. От этой мысли он рассмеялся, выпустив небольшой клуб пара. Направившись к Куродани, он прошел между могил и наконец добрался до верха лестницы. От расстилавшегося под его ногами города поднимался глухой гул и звуки сирен. Слева в отдалении виднелась обзорная башня – самое высокое здание не признающего небоскребов старинного города – с ее нелепыми очертаниями металлического гриба: белой ножкой и круглой ярко-красной верхней платформой. В центре самым ярким в легком тумане световым пятном горели окна отеля «Окура», второго по высоте здания в Киото. Справа вдали, карабкаясь на горные отроги, располагались дома современных кварталов. То тут, то там, затерянные в океане бетона, маяками выделялись крыши храмов. Все остальное тонуло в неоновой зыби. Хару долго смотрел на эту смесь уродства и благости.
В сущности, понять живущих стало той задачей, к которой его подвели все тридцать шесть лет предыдущей жизни, потому что люди вокруг постоянно умирали и следовало позаботиться об оставшихся.
Третьим, после Эммануэль и Исао, ушедшим в мир иной, стал в свои сорок лет Рю Накамура. Двадцатого января – в день рождения Хару – он в полдень рухнул на землю строительной площадки, и «скорой помощи» осталось только констатировать смерть. Бет ждала его в соседнем ресторанчике, где они собирались вместе пообедать. Она увидела, как вошел ближайший помощник Рю, кровь отхлынула от ее лица и прилила к ногам. Когда он сказал, что у Накамуры-сан случился приступ, она осела на стуле, охваченная бесконечным облегчением, и несколько дней спустя призналась Хару:
– Я подумала, что несчастье с Уильямом.
Похороны прошли на высшем уровне; Бет, соблюдая обычаи, предавалась скорби, удовлетворяющей японское общественное мнение, искренне отдавая должное памяти мужа и подготавливая будущее семейного предприятия. Уильям молчал – так же, как во время их обедов на Тэрамати, да и вообще в жизни. Он был так красив, что эта красота надрывала сердце, внушая, как любое совершенное произведение, страх ее повредить. Иногда он смотрел на мир сумрачно, к чему Хару привык, но никакая мрачность не могла сравниться с той непроглядной чернотой ужаса, который отразился во взгляде мальчика в день его двенадцатилетия. Его ярко-синие глаза в подростковом возрасте приобрели хрустальную глубину, и чувствовалось, что их пристальность в моменты высшего напряжения превращается в прозрачность. К этой необыкновенной красоте, высокой фигуре, черным волосам и рисовой бледности кожи добавлялось редкостное изящество, всегда завораживавшее прохожих. Но сам он, бесстрастный и молчаливый, что бы ни происходило, казалось, слышал и видел только мать. С ней он изъяснялся по-английски, хотя во время обедов в «Мисима-теи» говорил и по-японски. Хару заметил, что мальчик выглядел не таким грустным, когда говорил на языке отца, и на похоронах чувствовал себя свободнее в японском облачении, чем в своих британских одеждах. Однако независимо от выбора языка Уильям оставался загадкой.
