Несколько дней прошли без иных предупредительных выстрелов, потом наступило тринадцатое февраля, и Сайоко в середине дня заметила: «Что-то странное в воздухе». Вечером Хару ужинал с Кейсукэ и Томоо в ресторанчике соба[47] на Сиракаве, большой улице, пролегавшей внизу под парусником. Там они выпили в разумных пределах, а затем отправились бороться с этой полумерой в один из баров в центре, где подавали французское вино, – первом таком заведении в Киото. «Пф-ф», – заявил Кейсукэ после стаканчика бургундского, цена которого в меню уходила за горизонт. Они заказали бордо, одну из лучших марок, и теперь потягивали его, покачивая головой.
– Не стоит оно хорошего саке, – заключил в конце концов Кейсукэ, и вся компания переместилась в один из своих любимых баров, где им подали саке, тоже по фантастической цене. После двух часов приятного времяпрепровождения у Хару возникло ощущение, которое он списал на действие алкоголя: мир откатывался вдаль, как море с побережья при приближении цунами. Он смотрел, как невидимый вихрь всасывает улицы и дома, унося их куда-то, в то время как он безуспешно пытался удержать хоть что-то. В этот самый момент Кейсукэ, заведя речь о Таро, своем старшем сыне, сказал:
– Он ныряет на Окинаве, теперешняя молодежь сплошь идиоты, в его возрасте я ходил в горы за глиной для раку[48].
Томоо взял такси до Синнё-до, Кейсукэ и Хару добрались пешком до дома на Камо. Торговец был под хмельком, но двигался по прямой, и язык у него не заплетался – он подхватил Кейсукэ, дотащил его до дивана в большом зале с кленом, бросил на ложе и отправился к себе в спальню.
Он проснулся, охваченный ощущением беды и дождя. В зале с кленом Сайоко составляла список покупок и краем глаза приглядывала за Кейсукэ. Горшечник храпел, уткнувшись головой в диванный валик и свесив одну ногу; вторая нога торчала голая, так как штаны задрались выше колена. Шел дождь, восточные горы исчезали под непрерывно сползающими выбросами тумана. В дверь позвонили, Сайоко вышла в прихожую и вернулась с охапкой вишневых ветвей в руках. Хару посмотрел, как она расставляет их в большой глиняной вазе с потрескавшимися боками. Ее движения были хирургически точными, лишенными малейших колебаний, навеянными, как и все, что она делала, дыханием тысячелетнего знания. Она закончила с ветками, Кейсукэ открыл глаза и воскликнул:
– О! Неплохая ваза!
Хару засмеялся:
– Как и гончар.
– Она что, моя? – спросил Кейсукэ.
– Твоя.
Они поболтали за чаем, выкурив по сигаретке. Ближе к одиннадцати Сайоко, беспрерывно сновавшая по дому, остановилась у оконного проема, выходящего на реку. Она словно вглядывалась в серую магму пейзажа, потом поднесла руку к груди.
– Все хорошо? – спросил ее Хару.
– Не знаю… – сказала она.
Встревожившись, он поднялся.
– Нет, – сказала она, – со мной все в порядке.
Она повернулась и ушла на кухню, Хару и Кейсукэ переглянулись.
– Мне это не нравится, – сказал гончар. – Ты же знаешь, что у нее дар предвидения?
– Ты смеешься над религией и веришь в дар предвидения? – развеселился Хару.
– Я верю в человеческие существа и их таланты, – возразил Кейсукэ.
В полдень они вышли из дому, и Хару сел на поезд до Токио. Вторая половина дня была посвящена деловым встречам, а вечером он устроил ужин с обильными возлияниями, во время которого заключил одну из самых крупных сделок в своей карьере. В свою квартиру в Хонго он вернулся часа в три ночи. Зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал голос Сайоко, сказавший:
– Таро-сан убился.
– Убился? – повторил ничего не понявший Хару.
– На Окинаве, на острове Дзамами, – сказала она. – Неудачный прыжок в воду. – Ее голос был холодным, механическим. После паузы она добавила: – Я должна была знать.
– Никто не может знать, – сказал Хару и, помолчав, сказал: – Я возвращаюсь первым же поездом.
Он успел на пятичасовой «Синкансэн»[49] и в восемь уже был дома. Дверь ему открыла Сайоко. В зале с кленом он нашел Кейсукэ – тот сидел, прислонившись спиной к стеклянной клетке.
– Умереть в шестнадцать лет на Дзамами: судьба знает толк в жестокости, – сказал горшечник.
Хару сел рядом с ним.
– Это там я полюбил Саэ.
Он взял сигарету, протянутую ему Хару.
– Судьба рубит свои ветви, – продолжил он. – Что ты на этот раз придумаешь, чтобы меня утешить?
Хару ничего не сказал.
– Они перевезут тело сегодня, – снова заговорил Кейсукэ. – Нобу приезжает утром. Знаешь, пляж Фурудзамами такой красивый.
Он глубоко затянулся.
– Самое ужасное, – сказал он, – что снова придется терпеть монахов. Ладан, монахи, сутры, дурацкие подношения в красивых конвертах и снова монахи.
Во время отпевания Хироси, брат Кейсукэ, достойно провел обряд. На следующий день на похороны пришла туча народу.
– Они пришли ради тебя, ради Нобу, ради Таро, Саэ и Йоко, – сказал Хару, обращаясь к Кейсукэ.
