Горшечник бросил на него пустой взгляд и зарыдал с таким душераздирающим отчаянием, что Хару отвел его в сторону, подальше от глаз его последнего сына, и Кейсукэ долго плакал в ауре дружеского молчания. В конце похорон он взял слово и, согласно обычаю, поблагодарил присутствующих. Ссутулившись, с сухими глазами, он говорил, не сводя глаз с Нобу, единственного своего выжившего ребенка.
– Пока ты здесь, я хочу жить, потому что ушедшие оставили после себя разрушительную пустоту, но твое присутствие наполняет мою жизнь, – сказал он. – Знай, что, останься я один, я бы вызвал властителей смерти и сказал им: «Я вас не боюсь». Но я не одинок, и, если жизнь еще даст хоть один-единственный час озарения души, я хочу, чтобы мы прожили его вместе.
Несколькими днями позже Хару, Томоо и Кейсукэ встретились вечером в доме-паруснике на Синнё-до, где Томоо подал всем саке. Они потягивали его, грызя сэмбеи[50], и молчали, слышно было только похрустывание крекеров и стук чашечек, опускающихся на стол. Час спустя Томоо встал и поставил пластинку на проигрыватель.
– Элла Фицджеральд и Джо Пасс, – сказал он. – Песня была написана иденом ахбезом[51]. Через несколько лет он потерял своего сына Татху, тот в двадцать два года утонул.
Они послушали песню, Хару повторял слова по-английски и переводил их для Кейсукэ.
– О! – сказал Кейсукэ. – Любовь! Ты что себе думаешь? Любовь убивает нас!
Но при этом посмотрел на Томоо с признательностью. Они снова выпили, и он сказал:
– Хару одарил меня своим молчанием, а ты – этой песней.
И вечер прошел между мраком и светом. В следующие месяцы Кейсукэ сделал несколько керамических ваз и серию чудесных каллиграфий, а Хару устроил в Киото и Токио две выставки, имевшие большой успех.
– Хоть я и отстегиваю тебе кучу денег, все равно богатею, – сказал Кейсукэ. – Ты, конечно, говнюк-торговец, но работаешь ты действительно классно.
Параллельно с деловой жизнью Хару продолжал вести тайную жизнь отца. Вскоре Розе исполнилось девять лет. Некоторые фотографии, сделанные с помощью телеобъектива, показывали ее за пределами усадьбы, пешую или на велосипеде, маленькую радостную исследовательницу, запыхавшуюся, но неизменно полную жизни. Как-то утром Сайоко, нарушая данный самой себе зарок, остановилась перед одним из снимков. Был январь, шел снег, Хару курил у себя в кабинете, просматривая деловые отчеты; он поднял голову и увидел, что она застыла перед фотографией. Роза на ней хохотала от души в съехавшей набекрень шапочке, держа что-то в руках. Съемка велась издалека, и разглядеть предмет было невозможно. Позади девочки на веранде угадывался смутный силуэт.
– Котенок, – сказала Сайоко, и после паузы: – И тень.
Последние слова обеспокоили Хару, но шли месяцы, и ничто не предвещало тревогу, пока не наступил десятый день рождения Розы. Для двадцатого октября погода стояла необыкновенно прекрасная и теплая – не преминул отметить наблюдатель, – и на фотографиях девочка была в пальтишке, в саду, перед тортом со свечками. Несмотря на полученные указания, наверняка по недосмотру, справа от нее на снимке сидела Мод, грустная и съежившаяся, но с улыбкой. Эта улыбка вогнала Хару в такую растерянность, что он не спал всю ночь. Она открывала перспективу, о которой он годами запрещал себе думать. Она нашептывала: «А вдруг?..» И он напевал: «А вдруг? а вдруг? а вдруг?» – на неотвязный мотивчик, который преследовал его весь день. Под все ту же баюкающую литанию он поработал, сходил в хранилище, сделал массу звонков. В пять часов он набрал в грудь воздуха и уже собрался позвонить в Париж Манабу Умэбаяси, но в тот момент, когда он протянул руку к трубке, телефон зазвонил. Это был Ясудзиро, бывшая правая рука Рю Накамуры, ставший тем же для Бет. Он сказал только:
– Вы должны приехать в Итидзё.
– Прямо сейчас? – спросил Хару.
– Прямо сейчас, – ответил тот.
Хару вышел, взял такси и направился в сторону императорского дворца. Когда машина, оставив позади темный дворцовый комплекс, свернула на Итидзё, улицу, где проживало семейство Накамура, он издалека увидел огни мигалок. Ясудзиро ждал его перед домом с таким перевернутым лицом, что Хару с трудом его узнал.
– Бет? – спросил Хару.
– Уильям, – ответил Ясудзиро.
