Час откровения полностью

Хару пошел за ним в квартиру, на лестнице они столкнулись с полицейскими, которые спускались с хмурыми лицами. Семья Накамура занимала весь последний этаж, из широких окон гостиной открывался обширный вид на южную часть города. Вдали виднелись вокзал и башня-гриб, слева – храмы вдоль восточных гор, справа – храмы у гор западных, окутанных темным бархатом надвигающихся сумерек. На диване сидела Бет, поднявшая на него глаза – жесткие глаза, от муки ставшие черными. Она сделала ему знак присесть напротив, на другую софу, и Ясудзиро вышел из комнаты, пробормотав:

– Я буду в кабинете.

– Поговори со мной, – сказал Хару. – Я не знаю, что произошло.

Она сделала жест, означавший подожди, и он стал ждать.

– Он захотел уйти, – произнесла она в конце концов.

И издала жуткий горловой смешок.

– Уйти?.. – переспросил Хару.

– Он покончил с собой.

Хару посмотрел на Бет, а через ее плечо на горы, где сверкали искусственные огни ночи. Он не чувствовал ничего. «Какое японское имя было у Уильяма?..» – спросил он себя, и на него нахлынула волна печали и ужаса.

– Сиди на месте, – сказала она. – Если пересядешь ко мне, я сломаюсь.

Она провела рукой по лбу.

– Как можно любить и быть до такой степени слепой? – Она указала пальцем на лежащий перед ней листок бумаги. – Я ухожу, – прочла она. – Он написал только: «Я ухожу».

Она с трудом сглотнула.

– Других объяснений не будет. Не знаю, сумею ли я это пережить. Не знаю даже, смогу ли заплакать.

– Ты поплачешь позже, – сказал Хару, – но сейчас нужно многое сделать, положись на меня.

– Об этом я и хотела тебя попросить, – сказала она. – Займись всем, а я займусь собой.

Он занялся всем. На похоронах Бет не плакала, спокойно принимала соболезнования. Сорок девять дней спустя он сопровождал ее на кладбище, чтобы захоронить урну в родовом склепе Накамура. Рядом с именами Рю и Уильяма она велела выгравировать свое собственное, но красными буквами.

– Этот обычай начинают забывать, – сказал Хару.

– Я хотела покончить с жизнью, но, если я умру, кто вспомнит об Уильяме? Тогда я велела записать свою волю присоединиться к нему, не умирая.

– Боль повсюду, от нее не уйдешь, – сказал он. – Но временами, в некоторых местах, в присутствии некоторых существ ты будешь другой женщиной, которая снова может дышать.

Она посмотрела на него, он понял, что его слова принесли облегчение, и добавил:

– Я это услышал от другой замечательной женщины. – И невольно добавил: – От другой иностранки.

Наутро Бет в одиночестве отправилась в Нандзэн-дзи. Она заплатила за вход, разулась, натянула жуткие храмовые тапочки из искусственной кожи и прошла по темной галерее до главного сада. Всю ночь шел снег, и небо было бледным. От необыкновенной красоты открывшейся сцены забилось сердце, словно черно-белый контраст деревьев и заснеженных крыш по-другому раскрывал это место. Чистота форм – сглаженный белизной песок, нагота ветвей, припудренный черепичный скат – выражала благодать и страдание, любовь и отчаяние. Она почувствовала, как ее тело растворяется, а дух возносится куда-то – вовне, – где, впервые после смерти Уильяма, она может дышать. Это мгновение продлилось, потом она опустилась на колени на деревянный пол и разразилась спасительными рыданиями. Едва она встала, успокоенная и опустошенная, вернулась все та же жестокая боль. «Но я могу снова прийти сюда, когда захочу», – подумала она и ушла. Позвонила Хару, рассказала, как провела утро; повесив трубку, он долго размышлял над ее словами.