Начиная со своего десятого дня рождения Роза на фотографиях представала в ином свете. Она больше не улыбалась и не смеялась, а у стоящей рядом Паулы был встревоженный вид. На поступающих из Франции снимках возникала все более угрюмая девочка, которую иногда радовал только ее кот. Рождество, очевидно, тоже прошло невесело – никаких праздничных фото в заснеженном саду с подарками в руках, а очередная порция, прибывшая в первом триместре 1990 года, только подтвердила дурные предзнаменования. Хару смотрел на снимки, невольно думал о Уильяме и спал плохо, мучаясь кошмарами и просыпаясь разбитым. В феврале он поехал в Такаяму навестить своих. Болезнь отца оставалась на том же уровне, голова работала не лучше, но и не хуже прежнего, что удивляло врачей, предрекавших постоянную деградацию; всякий раз, когда Хару спрашивал брата, как идут дела в коммерции, тот отвечал: «Управляемся». Эта зима не стала исключением, он приехал ближе к полудню, провел немного времени в лавке, болтая с Наоя обо всем и ни о чем, потом двинулся к отчему дому. Там он застал родителей в неплохом расположении духа, и в тот момент, когда отец вышел за дровами, мать сказала: «Он притормозил, это хорошо». Они пообедали домбури[53] с курицей под теплое саке. В конце трапезы Хару спросил, каким ребенком он был в десять лет, отец встал, вышел из комнаты и вернулся с картонным квадратиком. На снимке тридцатилетней давности Хару стоял на берегу за домом, наполовину развернувшись к объективу. На заднем плане виднелись поток, заледеневшие ели и большой камень, увенчанный зимней шапкой.
– Сделано в утро твоего десятилетия, – сказал отец, засмеялся и добавил: – Ты получил велосипед и собрался ехать в Такаяму.
Казалось, он был счастлив вспомнить о том дне, хотя у самого Хару сохранились только самые смутные образы. Он вгляделся в пожелтевшее изображение.
– Можно я оставлю его себе? – спросил он, и мать кивнула.
На обратной дороге из Такаямы он удивлялся, как отец умудряется сохранять подобное равновесие духа. «Он и здесь, и где-то вовне, – говорил себе Хару, – он лавирует между двумя мирами, но связь между нами теперь возможна только через тот день, когда мне исполнилось десять». Залитые солнцем вершины, казалось, гнали его прочь, он сел на поезд, идущий в Киото, вернулся домой поздно, принял ванну, лег в постель и заснул неспокойным сном, где главным было чувство нежности и поражения. В момент, когда он уже просыпался, его посетило видение лисицы, неподвижно стоящей на сияющем льду, потом все обратилось в ничто, и он пошел в комнату с кленом, куда Сайоко, выйдя из кухни в кремовом кимоно, принесла ему чай. Он молча протянул ей фотографию.
– Volcano boy[54], – сказала она, внимательно рассмотрев. – Тот же взгляд.
