Тот факт, что Роза, какой бы рыжей француженкой она ни была, похожа на него, совершенно его не утешил. Если «давать» означало «понимать», то он не понимал и ничего не давал, а к тому же не мог ни с кем поговорить о Розе и произошедшей в ней перемене. Судья и светоч на пути женщин, Сайоко так и не стала его наперсницей – они понимали друг друга, но не сочетались: каждый был странен слишком по-своему и невозможно было свободно разговаривать. Ни разу не задавшись вопросом о причине, он также не мог довериться Томоо или Кейсукэ, а смерть Уильяма пролила свет на то, почему он ничего никогда не говорил Бет. Они продолжали регулярно видеться, но больше не спали друг с другом. Трагедия развела их телесно, в то время как дружба осталась неизменной, но окрасилась в мрачные тона, которые он все чаще ощущал и в других аспектах своей жизни, словно что-то у него внутри чуть сдвинулось, незаметно, но неумолимо разлаживая ход его дней. Именно в это время его любовницей стала японка, вернувшаяся после десяти лет, проведенных за границей с мужем-дипломатом. С ней он открыл новую манеру заниматься любовью – напряженную и лихорадочную, ранее ему несвойственную. За исключением Мод с ее холодной и непостижимой пассивностью, секс всегда был для Хару забавной и легкой игрой. Он любил покорять и дарить оргазм и видел в этом чудо, в котором так же мало драматичного, как и в вечеринке с саке. Случалось, что некоторые любовницы становились его друзьями, и они разговаривали с той свободой, которой дамам не хватало с мужьями или, довольно часто, с собственными подругами, но даже тогда он умел сохранить за сексом легкость и очарование без обещаний на будущее. Эми, напротив, вошла в его жизнь и постель с той жаждой, которая не оставляла места для дружеской болтовни. Она хотела его и втягивала в страстный водоворот, а он не мог понять, что именно – сила ее желания или помрачение его собственного рассудка – позволяло ему держаться в этом водовороте на плаву, но чувствовал, что только цикличность проклятий сделала возможным то, от чего раньше он бы отстранился. Однажды вечером, когда Эми сидела напротив него в ванне, обнаженная, доступная, ждущая, он внезапно ощутил неудержимый порыв поговорить с ней о Розе. Стояло лето, пение цикад звучало с пронзительностью сирены, женщина смотрела на него с той смесью желания и сочувствия, которая так близка к любви, что соблазн был велик – но соблазн чего? спросил он себя, ужаснувшись огромности того, что собирался сделать. Она заметила его колебания и придвинулась. Он посмотрел на ее изящные губы, и на него нахлынуло такое желание, что он вошел в нее прямо в воде, тесно прижал к себе, словно пытаясь слиться с ее телом, пока наконец эти отчаянные объятья не лишили его сил. Позже в спальне они прикурили одну сигарету, и она уселась, прислонившись спиной к стене и скрестив перед собой ноги.
– Поговори со мной, – сказала она.
Он не смог. На следующей неделе они встретились на официальном приеме, где Хару был с Томоо и Кейсукэ, а Эми с мужем. Прием проходил в одном из салонов отеля «Окура», и Хару занимался тем, что раздавал визитки и поддерживал связи. Через час Кейсукэ, мирно надравшись, устроился в кресле, где и похрапывал втихаря. В какой-то момент он открыл глаза и увидел перед собой Эми, которая смотрела на Хару. Несколько дней спустя мужчины обедали вдвоем в новом ресторане тонкацу[55] в крытой галерее на улице Сандзё.
– Ну и как тебе эта женщина? – поинтересовался Кейсукэ.
– О чем ты говоришь? – спросил Хару, прекрасно знавший, что имеет в виду друг.
– О возможности любить, если только ты на это решишься.
Хару не ответил, они прикончили свою свинину в панировке вместе с капустой в соусе юдзу и вышли на торговую галерею. Она заканчивалась метрах в тридцати, а дальше, до лесистых склонов восточных гор, простиралась Сандзё-дори с ее бетоном и светящимися вывесками. В волнах летней жары урбанистическое уродство казалось еще отвратительнее, а тусклые, тесно сдвинувшиеся скаты крыш не пропускали лучи света. Темный угрюмый лес недовольно ворчал, изборожденный оскорбительным неоном современного города. Они в молчании посмотрели на эту смесь старины и новой Японии, прежде чем распрощаться. Хару двинулся домой пешком вдоль реки среди бегунов, гуляющих зевак, велосипедистов и мамаш, толкающих перед собой коляски. Опаленные летней жарой дикие травы склоняли к воде свои султаны, текла река, безразличная и светлая. Он вернулся к себе, разулся, принял душ и, освеженный, уселся перед кленом за низкий столик, на который Сайоко выкладывала почту. На подносе одиноко лежал единственный конверт с французской маркой, с его именем и адресом, написанными крупным изящным незнакомым почерком.
