– Экая гадость, – сказал горшечник после первого глотка. – И с чего мы должны этим давиться? Нарисовалась еще одна француженка?
Хару не ответил, и они перешли на саке. Роза уехала в Париж получать высшее образование, и он узнал, что она выбрала ботанику. В столице она жила в старой квартире, принадлежавшей матери, в десяти минутах хода от вокзала Монпарнас, откуда отправлялись поезда в Турень. На снимках она была запечатлена в самых разных, иногда необычных ситуациях, и Хару часами разглядывал фото. У нее были друзья, поклонники, она была не прочь развлечься, ходила на вечеринки, но редко улыбалась. Однажды фотограф застал ее на террасе кафе перед раскрытой книгой, в другой раз – гуляющей в одиночестве по аллеям Люксембургского сада. От обоих снимков исходила такая печаль, что Хару начал ненавидеть Париж, его чванливые здания, симметричные сады, пристрастие к позолоте и кованому металлу. А полюбил бы он этот город, если бы Роза была там счастлива? Вряд ли: ему не нравилась его архитектура, от которой несло властью и гордыней. Он ощущал в своей дочери гармонию песка и мха, оказавшихся пленниками в недружественном окружении. Он чувствовал в ней биение японского сердца, которое ничто вокруг не позволяло ей расслышать. Он видел, как на нее давят страдания ее матери и сила собственной крови, она была угрюмой, но стойкой в несчастье, замкнутой, но необычной, отстраненной от собственной жизни, но цельной. Он задавался вопросом, кто из них, он сам или Мод, в конечном счете возьмет верх, и так пролетело, как проносятся тучи, целое десятилетие, отмеченное редким постоянством – дела, женщины, отчеты и фотографии из Франции, – пока однажды утром, а случилось это в 1999 году, в Киото не приехал молодой человек по имени Поль Дельво.
Хару встретил его у одной из клиенток, дом которой находился в северной части города, рядом со святилищем Камигамо, которое Хару любил за близость к дикой природе северных гор. Там он и прогуливался в ожидании назначенного часа встречи. В бледном зимнем тумане – дело было восемнадцатого января – тории напоминали одноцветную радугу. Соседний девственный лес Тадасу наделял эти места аурой изначальности и святости. На лужайке между деревьями Хару заметил двух косуль и почувствовал, что скоро пойдет снег. Первые хлопья упали в тот момент, когда он звонил в дверь Харады-сан. Ему открыла молодая женщина и провела в гостиную, где сидели пожилая дама и европейского вида молодой человек. Оба они расположились за низким столиком у окна, выходящего во внутренний сад, и в первый раз Хару увидел Поля на фоне бамбука, папоротников и одного из самых красивых каменных фонарей, которые когда-либо попадались ему на глаза. Фонарь не отличался от других в том же традиционном стиле – мидзуботару, – но обладал, по мнению Хару, идеальными пропорциями. Дом был ему под стать, старинный и благородный, с широкими коридорами, повсюду натуральное дерево, в альковах чудесные вазы, на стенах великолепные каллиграфии. Харада-сан практически никогда не покидала своего жилища, но люди охотно посещали эту миниатюрную, всегда улыбающуюся женщину, очень богатую, страстную почитательницу чая и искусства; она была одной из тех клиентов Хару, которым он не стремился что-то продать. К ней он приходил
После традиционных приветствий она представила их друг другу. Молодого человека звали Поль Дельво – она с трудом выговорила его имя, он повторил его по буквам; Поль приехал из Бельгии, говорил по-японски и принял предложение обучать ее французскому языку.
– Французскому? – удивился Хару.
– Давняя мечта, – сказала старая дама. – У меня только и осталось времени, что на осуществление мечты, не так ли?
Молодая женщина принесла им сосуд с матча и нэрикири[59] в форме камелии, и Хару положил перед Харадой-сан предмет, обернутый в розовый шелк.
– А, – сказала она, – догадываюсь, что тут не обошлось без нашего друга Сибаты-сан, верно?
Они в молчании выпили чай, любуясь снежными хлопьями, падавшими на маленький сад, и Хару обратил внимание, что европеец умеет молчать. Когда Харада-сан попросила убрать чай, он спросил, что привело гостя в Киото. Молодой человек ответил, говоря правильно, медленно, вежливо. Они с женой учили японский в Брюсселе и получили стипендию на завершение образования в Киотском университете, самом престижном учебном заведении города. Он сказал, что они очутились в средоточии своей мечты, а Харада-сан добавила, что да, так и нужно, человек должен мечтать.
– Кстати, – заметила она, – жизнь и сама лишь долгое мечтание.
